Главная страница Новости Фильмы Биографии Музыка

Наши партнеры

Вверх 

 Статьи
Тексты сказок 
Фото
Разное Ccылки Гостевая Форум Обратная связь

Тексты сказок

Назад 

Питер Пэн в Кенсингтонском саду               Питер Пэн и сказочный остров

 Питер Пэн в Кенсингтонском саду



Глава первая: Кенсингтонский Сад
Глава вторая: Питер Пэн
Глава третья: Дроздиное гнездо
Глава четвертая: Запретный час
Глава пятая: Маленький домик
Глава шестая: Козел Питера Пэна

Глава первая: Кенсингтонский Сад


    Прежде чем узнать о приключе­ниях Питера Пэна, вам нужно познакомиться с Кенсингтонским Садом, в котором распо­ложен детский городок. Этот Сад находится в Лондоне. Почти каждый день я водил туда Дэвида на прогулку. С одной стороны Сад начинается с улицы, по которой бежит шумный поток омнибусов. Они строго повину­ются вашей няне — как только она подни­мет руку, они немедленно останавливаются, и вы спокойно переходите улицу. В Саду не­сколько ворот, но вы всегда входите через те, за которыми начинается Большая Аллея. Она настолько же больше всех остальных дорожек, насколько ваш папа больше вас самих. По этому поводу Дэвид размышлял так: давным-давно Большая Аллея была совсем маленькой, потом она росла, росла и стала большой и взрослой, а маленькие дорожки вокруг нее — это ее дети. Он нари­совал картину о том, как Большая Аллея — мама везет в коляске маленькую дорожку. Это его развеселило и позабавило. На Большой Аллее столь много достопри­мечательностей, что за одну прогулку их не успеешь посмотреть. Поэтому я покажу са­мые интересные из них. Вот дерево Секко — здесь мальчик по имени Секко потерял один пенни, а когда стал искать его, то нашел два. С тех пор там постоянно ведутся раскопки в поисках монет. Чуть дальше по Аллее стоит маленький деревянный домик, который известен всем из-за одной скверной истории. Она приключилась с Мармадюком Перри, мальчиком-капризулей, который три дня подряд вел себя как девчонка-плакса. В наказание за такое поведение он должен был пройти по Большой Аллее в одежде своей сестры. От стыда он спрятался в деревянном домике, долго сидел там и согласился покинуть свое укрытие только после того, как ему принесли бриджи с карманами.     Затем на Большой Аллее мы увидим Спуск, на котором проводятся все большие гонки. Он такой крутой и покатый, что, как только вы подходите к этому месту, вы начинаете бежать все быстрее и быстрее, даже если вам совсем не хочется бежать. Но если вы останавливаетесь посреди Спуска, вы отстаете от всех остальных и теряетесь. А находят вас в Доме Потерявшихся, ко­торый расположен неподалеку от этого места. Сбегать по Спуску — прекрасное развлечение, но не всегда доступное. Как только начинаются ветреные осенние дни, вас не пускают в Сад, а по Спуску вместо детей несутся разноцветные опавшие листья. Они кувыркаются и забавляются так, как мало кто умеет. Когда мы продолжим свой путь по Боль­шой Аллее, то справа увидим Тропу Ма­лышей. На ней сплошные ряды колясок, и если бы няни позволили по ним прыгать, то можно было бы перебираться с одной сто­роны тропы на другую, не касаясь земли, словно по камням через речку.
    Дальше мы окажемся возле колодца Святого Говора, с которым связана такая история: в него упал Мальком Смелый, когда воды в колодце было до самого верха. Мальчик был маминым любимцем и разрешал ей обнимать себя на людях. Больше всего на свете он любил путешествия и обожал играть с трубочистом, который был удачли­вым охотником на медведей. Трубочиста звали Коптюх из-за его вида. Как-то раз, когда они играли возле колодца, мальчик упал в него и непременно утонул бы, если бы Коптюх не нырнул следом и не вытащил из воды мальчика. Вода смыла с трубо­чиста копоть, и все узнали в нем пропав­шего отца Малькома. С тех пор мальчик больше не разрешал маме обнимать себя на людях.
    Вам обязательно нужно узнать о Круг­лом Пруде, который приводит в действие весь механизм Сада. Пруд круглый, расположен он в самом центре Сада, и такой живописный, что, как только вы сюда прихо­дите, вам больше никуда не хочется идти. Круглый Пруд имеет одну особенность — возле него просто невозможно вести себя примерно, как бы кто ни старался. Дело в том, что сначала вы забываете, как надо себя вести, а когда вспоминаете, то уже поздно — вы так сильно забрызганы водой, что дальше беречься уже не имеет ни ма­лейшего смысла. Иногда взрослые пускают в Круглом Пруду лодки, причем такие большие, что их сюда привозят на тележ­ках. Когда же для этого используют дет­ские коляски, тогда малышам приходится идти пешком. Поэтому знайте, если в Саду вам встретится малыш с кривыми ножка­ми, значит, ему пришлось пойти раньше срока, потому что коляска понадобилась для перевозки лодки.
    Вы мечтаете о паруснике, который вам бы очень хотелось пускать в Пруду. Когда дядя дарит вам его, радость переполняет ваше сердце. Как чудесно нести парусник к Пруду в первый раз, рассматривать и обсуждать его достоинства с теми мальчиками, у которых нет дяди! Но потом это удовольствие пропадает, и вы предпочитаете оставлять свой шикарный парусник дома, а вместо него вы играете с корабли­ками-деревяшками. Ведь это только на зем­ле она обыкновенная деревяшка, но стоит ее опустить в воду и взять в руки привязанную к ней бечевку, как она превращается в настоящий корабль. Вы идете по берегу, и ведете за бечевку свой корабль, на палубе которого вам видятся крошечные матро­сы, паруса, надуваемые и наполняемые ветром. Вы представляете, как в бурные ночи вы отводите корабль в укромные бухты, недоступные величественным яхтам. А когда кончаются ночи, ваш шустрый корабль снова выбегает на простор и ставит нос по ветру. Рядом с ним киты играют фон­танами, а он проплывает над затопленными городами, отбивается от лихих пиратов, бросает якорь у загадочных коралловых островов. И все это время вы остаетесь один на один со своим кораблем, потому что с кем-либо еще на Круглом Пруду трудно отважиться на далекое плавание. Одиночество вам не помеха — вы можете разговаривать сам с собой, отдавая капитанские приказания и тут же их четко выполняя. Вы совершенно забываете и о том, когда пора идти домой, где вы уже побывали, какие ветры надували ваши паруса. Вы один знаете о тех сокровищах, которые скрыты в трюмах вашего неутомимого корабля, который, возможно, откроет свои тайны какому-нибудь другому мальчику много лет спустя.
    А вот в трюме у изысканных парусников пусто. Потому-то они никому не навевали чарующих воспоминаний о золотых днях детства. И вы вспомните совсем не о подаренном паруснике, а о кораблях-деревяш­ках. Парусники — это кем-то сделанные игрушки, и их владельцы — всего лишь желторотики-салажата. Ведь единственное, на что способны эти пышные игрушки,— это неторопливо плавать по пруду взад-вперед, в то время как ваш корабль-деревяшка носится по морям. О, вы, довольные обладатели парусников, вы, думающие, что все остальные только и делают, что восхища­ются ими и завидуют вам, знайте же, что это не так. Ваши парусники могут быть, а могут и не быть, и, даже если все они бу­дут перевернуты и потоплены утками, от этого Круглый Пруд ничего не потеряет в своей привлекательности. К Пруду со всех сторон сбегаются тро­пинки. Одни из них строгие, специально проложенные тропинки, с перилами по обеим сторонам, зато другие — это тропин­ки-бродяги, то широкие, то настолько узкие, что вы можете легко встать над любой из них, расставив ноги, и пропустить под собой, как ручей. Называют их Тропинки, Кото­рые Проложили Себя Сами. Дэвиду очень хотелось посмотреть, как это они делают. Но увидеть это трудно, потому что, как все удивительные события, это происходит в Саду по ночам, когда ворота закры­ваются. А прокладывают тропинки себя сами потому, что для них это единственная возможность добраться до Круглого Пруда.
    Чуть подальше начинается Серпентин. Это красивое озеро. На дне его растет затонувший лес. Если сверху посмотреть в озе­ро, то можно увидеть деревья, которые рас­тут верхушками вниз и под которыми по ночам видны потонувшие звезды. Вероят­но, их видит Питер Пэн, когда он плывет по озеру в Дроздином Гнезде. Большая часть озера расположена вне Сада, она уходит далеко за мост, туда, где расположен остров. На этом острове родятся птицы, которые потом превращаются в мальчиков и дево­чек. Никто из обычных людей (не считая Питера Пэна, но он, как вы догадываетесь, лишь наполовину человек) не может попасть на этот остров. Зато каждый взрослый мо­жет записать на листке бумаги желание, кого он хочет (мальчика или девочку, блон­дина или брюнета), сделать из этого листка кораблик и пустить его на воду. Обычно к вечеру он достигает волшебного острова.

Глава вторая: Питер Пэн


    О Питере Пэне слышали все. Спросите свою маму, знала ли она о Питере Пэне, когда была маленькой, и она ответит: «Конечно, мой дорогой». А если вы еще спросите ее, ездил ли Питер Пэн в те дни на козле, она скажет: «Что за глупый вопрос! Конечно, ездил». Если вы затем спросите бабушку, знала ли она о Питере Пэне, когда была маленькой, она также ответит: «Конечно, знала». Но если вы ее спросите, ездил ли он тогда на козле, она ответит, что никогда не слышала о козле. Может быть, она просто забыла, как забывает ино­гда даже твое имя и зовет тебя Милдред, хотя это имя твоей мамы. И все же вряд ли можно забыть такое важное обстоятельство, как козел. Тут дело, видимо, в дру­гом — никакого козла у Питера Пэна еще не было в то время, когда бабушка была маленькой. Это значит, что начинать рассказывать историю Питера Пэна с козла также глупо, как надевать сперва пиджак, а потом жилет. Из того, что бабушка ничего не слыша­ла о козле, еще нельзя утверждать, будто Питер Пэн младше вашей бабушки. И хотя возраст его уже давно не меняется, это еще ничего не значит. Ему всегда будет одна неделя, несмотря на то, что он родился много лет назад. Кстати, дня рождения у него ни разу не было и вряд ли когда-нибудь будет. Дело в том, что Питеру расхотелось быть человеком, когда ему исполнилось семь дней. Он убежал из дома через окно и полетел в Кенсингтонский Сад.
    Питер Пэн не был единственным ребен­ком, который хотел убежать от людей. И хотя Дэвид, впервые услышав историю о Питере Пэне, стал меня уверять, что он никогда не пытался убежать, я ему не пове­рил и попросил его напрячь свою память, сжав кулаками виски. Он крепко сдавил голову, потом еще крепче и стал вспоми­нать свое младенческое желание улететь в кроны деревьев, где он когда-то был. Вслед за этим воспоминанием пришли и другие: как он лежал в кроватке, собираясь убежать, лишь только его мама заснет, или как однажды она поймала его у самого дымохода. Многие дети смогли бы вспомнить что-нибудь подобное, если бы только по­крепче прижали кулаки к вискам, потому что и они были птицами, до того как стали людьми. Поэтому неудивительно, что пер­вые недели малыши немного диковаты, у них чешутся лопатки, где еще недавно были крылья. Так считает Дэвид.     Я должен рассказать вам о том, как со­здавалась эта история. Сперва я ее рассказывал Дэвиду, а потом он ее же рассказывал мне. Правда, мы договорились, что его история не будет повторять мою. Потом опять я рассказывал, но с его добавления­ми, потом он и так далее. Теперь уже нельзя определить, чья же эта история на самом деле — его или моя. Само повествование и большая часть назидательных отступле­ний — мои, хотя и не все, ведь ребенок тоже может быть настоящим моралистом. А все интересные примеры об обычаях и привыч­ках младенцев, находящихся в облике птиц,— это воспоминания Дэвида, который поднапряг память и крепко сжал кулаками виски.
    Словом, Питер Пэн убежал из дома че­рез окно, которое было без решетки. Стоя на карнизе, он увидел вдалеке верхушки деревьев — это был Кенсингтонский Сад. Увидев деревья, он совершенно забыл, что теперь он не птица, а младенец в ночной сорочке, и полетел прямо туда над крыша­ми домов. Удивительно, но ему удилось лететь без крыльев, хотя лопатки сильно зудели. Возможно, все мы смогли бы взле­теть, если бы мы также не сомневались в своей способности летать, как не сомневался в тот вечер храбрый Питер.
    Неподалеку от озера Серпентин он ра­достно опустился на траву, лег на спину и стал болтать ногами в воздухе. Он ощу­тил себя настоящей птицей, то есть таким, каким он был еще неделю назад, совсем забыв, что уже успел стать человеком. Ко­гда ему не удалось поймать мошку, он не сообразил сразу, что неудача постигла его потому, что он пытался схватить мошку рукой, чего настоящая птица не делает.
    В это же время он понял, что наступил За­претный Час, так как вокруг появилось множество фей. Только они были слишком заняты и не обращали на него внимания. Они готовили еду, носили воду, доили коров и занимались другими хозяйственными де­лами. Увидев ведра с водой, Питер Пэн за­хотел пить и полетел к Круглому Пруду. Он наклонился и погрузил в воду клюв, вернее то, что он представлял своим клювом. Но, в самом деле, он опустил в воду свой нос, поэтому неудивительно, что напиться ему не удалось и жажда его не утихла. Затем он попытался попить из лужи, но только шлепнулся в нее. Если настоящая птица шлепнется в воду, она расправляет свои крылышки и чистит их клювом. Но Питер Пэн никак не мог вспомнить, что нужно делать в воде, и с расстроенным ви­дом отправился спать вверх, на ветку бука, который растет возле Тропы Малышей.
    Вначале Питеру Пэну было трудно удер­живаться на ветке, но постепенно он вспом­нил, как это делается, и спокойно заснул. Проснулся он задолго до рассвета от холода. «Что-то я не припоминаю такой хо­лодной ночи»,— подумал он, забывая, что ему приходилось бывать на улице и в бо­лее холодную погоду, когда он был птицей с теплым опереньем. Всем ясно, что если птице ночь кажется теплой, то для малыша в одной ночной сорочке она будет доста­точно холодной.
    Кроме того, Питера стало беспокоить не­приятное ощущение от шума, будто ему закладывает всю голову. Ему слышались громкие звуки, от которых он стал вертеть головой и прислушиваться. На самом деле этим шумом было его собственное сопение. Он чего-то очень хотел, но никак не мог понять, чего именно. А хотелось ему, что­бы мама почистила его нос, но до этого он не смог додуматься. И Питер решил обра­титься к феям, так как они многое знают, чтобы те ему объяснили, что же с ним про­исходит.
    В это время по Тропе Малышей, обняв­шись, прогуливались две феи. Питер Пэн спрыгнул с дерева, чтобы обратиться к ним с вопросом. Феи не всегда ладят с птица­ми, между ними иногда бывают ссоры, но обычно на вежливый птичий вопрос они отвечают вежливо. Но при его появлении они испуганно пустились наутек, что очень рас­сердило Питера. Третья фея, которая, по­лулежа на скамейке, рассматривала обро­ненную кем-то из детей почтовую марку, услышав голос Питера, вскочила и в испуге спряталась за тюльпаном.
    С удивлением Питер обнаружил, что все феи от него убегают и прячутся. Несколько эльфов-дровосеков, которые пилили гриб-поганку, увидев его, удрали, оставив все свои инструменты. Молочница перевер­нула бидон и спряталась в нем. Вскоре па­ника охватила весь Сад. Феи толпами но­сились туда-сюда по дорожкам, спрашивая друг друга, чего же они испугались. Огни в домах были потушены, двери забаррика­дированы, а со стороны дворца Королевы Маб (там живет королева фей) доносилась барабанная дробь, что означало выступление в поход королевской гвардии. По Большой Аллее двигался отряд конников, вооруженных листьями остролиста, которыми они словно пиками кололи своих против­ников. Со всех сторон Питер слышал крики о том, что в Саду после Запретного Часа остался человек. Но он никак не мог пред­ставить, что это говорят о нем. Ему все боль­ше закладывало нос и уши и все сильней хотелось узнать, что же нужно сделать для облегчения своего положения. Но напрасно он искал ответ у фей — эти робкие создания убегали от него, и даже конники, к ко­торым он направился, быстро свернули на боковую аллею, притворившись, что не заметили его. Не получив ответа от фей, Питер решил поговорить с птицами. Но тут же вспомнил, что все птицы, сидевшие на дереве, улетели, когда он опустился на ветку бука. Тогда он на это не обратил внимания, а теперь он ясно понял, что это значило. Все жители Сада сторонились его. Бедный одинокий Питер Пэн! Он спустил­ся с дерева на землю и заплакал, но даже теперь не сообразил, что сидит он совершенно не так, как птицы. Однако для него это непонимание было только к счастью, ина­че он навсегда потерял бы веру в то, что он способен летать. Ведь стоит хоть раз поте­рять эту веру, и вы никогда больше не сможете полететь. Это же ясно, почему птицы могут летать, а мы — нет, просто птицы верят в свои возможности, и эта вера дает им крылья и силы.
    До острова на озере Серпентин можно только долететь, потому что лодкам запрещено там приставать, и, кроме того, вокруг всего острова в воде торчат шесты, на которых днем и ночью несут службу птицы-часовые. Вот к этому острову и полетел Питер в надежде рассказать о своих горестях старому ворону Соломону. Опустившись на остров, Питер почувствовал то удовлет­ворение, с которым возвращаются в родной дом,— так птицы называют этот остров. Все его обитатели, включая часовых, в это время спали. Не спал только Соломон, который сидел, широко раскрыв один глаз. Он внимательно выслушал рассказ о неприятностях Питера и объяснил их причину.
    — Взгляни на свою ночную сорочку,— начал Соломон. Питер Пэн долго рассматривал свою одежду, затем посмотрел на спящих птиц и увидел, что на них ничего подобного не было.— А сравни, какие пальцы у тебя на ногах: такие ли большие как у птиц или маленькие? — с некоторой рез­костью спросил Соломон. А Питер Пэн с удивлением заметил, что пальцы у него со­всем крошечные. Потрясение было настоль­ко сильным, что даже насморк у него про­пал.— Распуши свои перья,— продолжал ворон. Питер попытался напрячься и распу­шить перья, но не смог — ведь перьев у него не оказалось. Дрожа от холода, он поднялся на ноги, и впервые с тех пор, как улетел из дома, вспомнил об одной женщине, которая больше всех его любила.
    — Может, мне лучше вернуться к маме,— задумчиво сказал он.
    — Счастливого пути,— сказал мудрый ворон и как-то странно посмотрел на Пи­тера.
    Питер Пэн растерялся.
    — Почему же ты стоишь? — вежливо спросил Соломон. — Но ведь я еще могу,— хриплым и немного заикающимся голосом спросил Питер,— еще могу летать?
    Однако он уже потерял веру в это.
    — Бедняжка,— сочувственно сказал ворон, который был вовсе не жесток по своему характеру.— Ты на всю оставшуюся жизнь уже не будешь ни птицей, ни человеком и никогда больше не поднимешься в воздух, даже в самые ветреные дни. Ты оста­нешься навсегда здесь, на этом острове.
    — Я не смогу бывать даже в Кенсингтонском Саду? — удрученно спросил Питер.
    — Как же ты доберешься туда? — удивился Соломон. Затем, правда, он пожалел Питера и пообещал обучить его всем птичьим повадкам, насколько Питер со своим неуклюжим человеческим телом сможет их освоить.
    — Значит, я не буду обычным человеком? — спросил Питер Пэн.
    — Нет.
    — И я не буду птицей?
    — Нет.
    — Но кем же я тогда буду?
    — Ты будешь Ни то, Ни се,— Серединка Наполовинку,— ответил мудрый Соло­мон, что впоследствии так все и получилось.
    Птицы на острове так и не приняли за своего Питера Пэна. Его поступки постоянно их раздражали. Каждый день из яиц появлялись все новые и новые птенцы и сразу начинали смеяться над Питером, хотя не он был младше их, а они. Затем они уле­тали, чтобы превратиться в человеческих младенцев, а их места занимали новые пти­цы, и так все повторялось бесконечно. Хитрые птицы-мамы, если им надоедало долго высиживать своих птенцов, придумали, как с помощью Питера заставить тех быстрей проклевываться из яйца и досрочно появ­ляться на свет: они громко шептали птенцам, что сейчас очень любопытное зрелище — самый лучший момент посмотреть, как Питер Пэн моется, пьет или ест. Каждый день это зрелище собирало вокруг Питера тысячи птиц, точно так же как люди собираются посмотреть, например, на павлинов. Птицы прыгали от восторга, когда Пи­тер кусочки хлеба, которые они ему бросали, хватал руками, вместо того чтобы ло­вить их ртом. По распоряжению Соломона еду для Питера птицы приносили из Кенсингтонского Сада. Из-за того что Питер категорически отказался есть червяков и мошек (по мнению птиц, это был глупый отказ), они в клювах приносили ему кусочки хлеба. Поэтому не кричите «Жадина! Жадина!», если вы увидите, как птица несет в клюве большую корку хлеба, видимо, это еда для Питера Пэна.
    Ночной сорочки у Питера больше не было. Получилось так, что птицы постоянно просили дать им кусочки из нее, чтобы застилать гнезда. А Питер, будучи по харак­теру своему очень добрым и отзывчивым, не мог им отказывать. Видя это, Соломон посо­ветовал ему, чтобы он спрятал остатки своей одежды. Оставаясь совершенно голым, Пи­тер уже не страдал ни от холода, ни от неудобства, как можно было предположить. Потому что он много резвился и веселился от всей души. Объяснялось это тем, что Соломон сдержал свое обещание и обучил Питера многим птичьим повадкам. К при­меру, быть всегда всем довольным, всегда делать что-нибудь нужное и считать, что твоя работа имеет огромное значение. Пи­тер научился помогать птицам строить гнезда. Вскоре он уже мог строить лучше лес­ного голубя и почти так же хорошо, как черный дрозд. Кроме того, Питер выкапывал недалеко от гнезд удобные ямки для воды и пальцами вырывал из земли червя­ков для птенцов. Еще он научился птичьему языку, по запаху отличал восточный ветер от западного, мог видеть, как растет трава, и слышать, как под корой дерева ползают букашки. Но самое главное, чему научил его Соломон,— это умению быть довольным и счастливым. Все птицы счастливы, если только никто не разоряет их гнезда. Так как иного состояния чувств Соломон не знал, ему было легко научить этому же Питера Пэна.
    Счастье настолько переполняло сердце Питера, что ему хотелось петь дни напролет, петь от избытка радости, петь, как птицы. Однако наполовину он был человеком, ему понадобился еще инструмент, на котором бы он смог играть. Вскоре он смастерил себе из тростника дудочку и часто сидел по ве­черам на берегу острова, подражая дудочкой шелесту травы или журчанию воды. Он со­бирал пригоршни лунного света и превра­щал его в мелодию, поэтому дудочка его пела так очаровательно, что даже птицы с завистью спрашивали друг друга: «Не­ужели рыбы резвятся в озере от игры Питера Пэна, или это он подражает им своей.
    Иногда его игра подражала рождению птицы, и тогда птицы-мамы вни­мательно прислушивались и смотрели, не появились ли птенцы.
    Кто часто приходит в Сад, тот знает каштан возле моста, который всегда зацветает раньше других. Но не все знают, почему это происходит. Оказывается Питер, тоскующий по лету, играет на дудочке его приход, а каштан, растущий ближе других деревьев к острову, где играет Питер, слышит его игру и верит, что лето уже наступает.
    Когда Питера охватывают грустные мысли, его дудочка играет грустные мело­дии. А грустит он потому, что никак не может добраться до Сада, хотя тот и виднеется не так далеко под аркой моста. Питер по­нимал, что он никогда не сможет стать обычным человеком. Он в целом-то и не хотел им стать. Но иногда он очень мечтал играть в те игры, в какие играют дети в Кенсингтонском Саду. Особенно когда пти­цы рассказывали Питеру, как играют маль­чики и девочки. Он так хотел там быть, что даже слезы наворачивались на его глаза.
    Вы, наверное, спросите, почему же он не переплыл озеро? Ответ прост — он не умел плавать. Он очень хотел научиться этому, но на всем острове плавать умели только утки, а они были очень бестолковы­ми. Может, они бы и рады были научить его плавать, но все их объяснения сводились к одной фразе:
    — Садись на воду и отталкивайся от нее. Всякий раз, когда Питер пытался сделать так, как они ему говорили, он уходил под воду раньше, чем успевал от нее оттолкнуться. Он все время спрашивал, как это сидеть на воде и не тонуть, но утки лишь твердили, что такую простую вещь объяснить невозможно. Часто к острову подплывали лебеди, и тогда Питер отдавал им весь свой хлеб, только бы они научили его, как сидеть на воде, не утопая. Но как только эти горделивые создания все съеда­ли, они злобно шипели на Питера и уплывали прочь.
    Однажды он совсем поверил, что нашел способ добраться до Сада. Необычный белый предмет, похожий на улетевшую газету, парил в небе над островом, вдруг резко дернулся и перевернулся несколько раз подряд, будто птица, которой подбили крыло. Питер даже испугался, но ему объяс­нили, что это всего лишь игрушка — воздушный змей, который, вероятно, вырвав нитку из рук какого-то мальчика, сначала взлетел высоко в небо, а потом опустился на остров.
    Взяв к себе змея, Питер так крепко по­любил его, что даже во сне не расставался с ним. Птицы стали над ним смеяться, не понимая причины столь трогательного отношения. А ведь Питер полюбил его за то, что тот был игрушкой настоящего мальчика.
    Птицы не одобряли этой привязанности Питера. Однако те из них, кто постарше, были ему благодарны за то, что он ухаживал за их неоперившимися птенца­ми, когда те болели краснухой. Поэтому они предложили ему показать, как можно запускать змея. Шесть из них взяли в клюв конец нитки и поднялись в воздух, а вслед за ними, к изумлению Питера, полетел и змей, да еще поднялся выше их.
    — Поднимите еще раз! — крикнул Питер, и птицы по доброте своей послушно запускали змея несколько раз подряд. Ведь после каждого запуска Питер восторженно кричал: «Еще! Еще раз!» Все это показы­вает, насколько крепко в нем укоренились мальчишеские повадки.
    В конце концов, его храброе сердце наполнилось желанием осуществить один сме­лый план. Питер попросил птиц так за­пустить змея, чтобы самому прицепиться к его хвосту. На этот раз нить потянули сто птиц. Питер прицепился к змею, собираясь разжать свои руки, когда они поле­тят над Садом. Однако змей развалился на куски еще над озером, и Питер Пэн неминуемо утонул бы, если бы он не успел ухватиться за двух лебедей и не заставил их отнести его на остров. После того случая птицы сказали, что в столь рискован­ных затеях они больше не будут участвовать.
    И все же Питер сумел добраться до Сада с помощью необычного кораблика, который пустил поэт Шелли. Об этом я вам и по­ведаю.

Глава третья: Дроздиное гнездо


    Шелли был молодым джентльме­ном, совсем непохожим на взрослых. Он был поэтом, а поэ­ты никогда не бывают таки­ми, как обыкновенные взрослые. Они пре­зирают деньги, кроме тех, что необходимы на сегодняшний день. В этот раз у Шелли были деньги и на сегодня, и еще пять фунтов сверх того. Прогуливаясь по Кенсингтоне кому Саду, Шелли сделал кораблик из этой пятифунтовой банкноты и пустил его в озеро Серпентин.
    Когда кораблик приплыл к острову, стрижи принесли его к Соломону. Тот сначала подумал, что это обычное послание от какой-нибудь женщины с просьбой при­слать ей хорошенького ребенка. Но, развернув кораблик, пущенный Шелли, Соломон растерялся от неожиданности. Он собрал на совет своих помощников. Те, обойдя во­круг странной бумажки и тщательно ее рассмотрев, решили, что это послание очень уж жадного человека, который хочет сра­зу пятерых детей. Так решили они потому, что на послании стояла большая цифра пять. — Что за чепуха! — сердито воскликнул Соломон и бросил бумажку Питеру, потому что всякие бесполезные вещи, которые волны пригоняли на остров, обычно отдавались Питеру для развлечения.
    Но в этот раз Питер не стал играть с попавшей к нему бумажкой. Дело в том, что он сразу узнал, какая это бумажка, — он был очень наблюдательным малышом в ту неделю, которую он провел дома и видел такие бумажки у взрослых. Питер решил» что, имея такие деньги, он сможет, нако­нец, попасть в Кенсингтонский Сад. Он принялся строить разные планы путешествия и выбрал весьма мудрое решение. Вна­чале, правда, ему предстояло объяснить пти­цам истинную ценность кораблика, и хотя они были слишком щепетильны, чтобы потребовать свой подарок обратно, Питер все же заметил их досаду. Они поглядывали так мрачно и недружелюбно на Со­ломона, который всегда гордился своей муд­ростью, что тот решил лучше улететь подальше от них в другой конец острова. Сильно удрученный, он сидел там, спрятав го­лову под крыло. Питер хорошо понимал, что без помощи Соломона на острове ничего нельзя сделать, поэтому последовал за вороном, стараясь подбодрить того и утешить.
    Чтобы завоевать расположение своего влиятельного наставника, Питер приду­мал один способ. Он знал, что Соломон вовсе не собирается оставаться на своем посту до самой смерти, а хотел со временем уйти на покой и провести оставшиеся годы своей старости в беззаботности и обеспеченности на одном тисовом пне в Кенсингтонском Саду, который давно уж ему нравился. Вот уже многие годы для этого ворон понемногу делал запасы в своем чулке. Принадле­жавший какому-то человеку чулок однаж­ды выбросило на берег острова, и таким образом он попал к Соломону. Ко времени, о котором теперь идет речь, в чулке уже было накоплено сто восемьдесят крошек, тридцать четыре ореха, шестнадцать хлеб­ных корок, стирающая резинка и шнурок от ботинка. По планам Соломона, он смог бы уйти со службы и иметь обеспеченную старость, когда чулок наполнится запаса­ми. Чтобы ускорить это, Питер Пэн дал Соломону один фунт, отрезав его от своей пятифунтовой банкноты острой как нож палочкой.
    После такого подарка Соломон навеки стал Питеру другом. Они посовещались и позвали к себе дроздов. Почему приглаше­ние получили одни только дрозды, это вы поймете из дальнейшего рассказа.
    А пока на суд дроздов была предложена идея, которую вынашивал Питер Пэн, но которую излагал им Соломон (характер у него такой, что он быстро раздражался, если говорили другие). Начал он с того, что выразил свое восхищение мастерством и изобретательностью, которые проявляют дрозды при строительстве гнезд. Все птицы вечно оспаривают друг перед другом спо­собы постройки гнезд, поэтому похвала сразу привела дроздов в хорошее распо­ложение духа.
    — Никто из птиц,— продолжал Соломон,— не выкладывает так тщательно свои гнезда глиной, из-за чего они не пропускают воду.
    Соломон гордо вскинул голову, словно привел самый неопровержимый довод в споре, но тут явившаяся на эту встречу без приглашения полевка крикнула:
    — Гнезда строят, чтобы в них держать яйца, а не воду!
    После такого довода дрозды приуныли, а Соломон настолько растерялся, что несколько раз глотнул воды.
    — Подумайте,— произнес он, наконец,— какими теплыми становятся гнезда от глины.
    — А ты подумай,— не отставала полевка,— ведь стоит в такое гнездо попасть воде, ей оттуда не выйти, и все птенчики тогда потонут.
    Молящими взглядами дрозды призывали Соломона возразить на это чем-нибудь сокрушающим, но он опять в растерянности замолчал.
    — Глотни еще воды, — нахально посоветовала полевка. Ее звали Кейт, а как вы знаете, все, носящие это имя, очень уж дерзки и едки на язык.
    Соломон, в самом деле, глотнул воды, будто прочищая горло, и это ободрило его.
    — Зато твое гнездо,— уверенно сказал он,— если опустить его на воду, сразу намокнет и развалится на куски, а дроздиное останется сухим, как спина лебедя,
    Восторженно зааплодировали дрозды. Теперь-то они уяснили, для чего они вы­кладывали гнезда глиной! Полевка попы­талась еще продолжить спор, выкрикнув: — Свои гнезда мы никогда не ставим на воду!
    Но никто уже не обращал на нее внимания, а дрозды просто выпроводили ее с важного собрания, после чего оно пошло дружно, без сучка, без задоринки. Соломон прямо объявил дроздам, для чего они собрались вместе:
    — Наш юный друг, Питер Пэн, очень хочет, как все хорошо уже знают, пересечь озеро и попасть в Кенсингтонский Сад и просит помочь ему построить для этого лодку.
    Услышав такое предложение, дрозды за­суетились в беспокойстве, отчего Питер Пэн испугался за судьбу своего плана путешествия.
    Соломон постарался разъяснить, что он говорит вовсе не о тех неуклюжих, гро­моздких лодках, какие используют люди. Нет, их лодка должна быть удобным дроздиным гнездом, только таким большим, что­бы выдерживать Питера Пэна.
    Но сомнения Питера от этого не рассея­лись, потому что дрозды оставались мрач­ными и неотзывчивыми.
    — Работы предстоит очень много, — заворчали они, — а у нас своих дел немало.
    — Много,— подтвердил Соломон,— но, разумеется, Питер не позволит вам работать на него даром. Вы должны помнить, что у него теперь имеются значительные сред­ства, и он будет вам давать такую зарплату, какая вам и не снилась. Питер Пэн уполномочил меня сообщить вам, что каждый из вас будет получать по шесть пенсов в день. От такого сообщения все дрозды обрадованно запрыгали. В тот же день началось великое Строительство Лодки. Все обычные дела были заброшены. В эту пору года дрозды обычно создают семьи и строят гнезда, но теперь они все вместе строили одно большое гнездо. Из-за этого вскоре Соломону стало не хватать маленьких дроздов, чтобы выполнить запросы от взрос­лых людей на детей. Ведь из дроздиных птенцов получаются пухленькие, довольно жадные карапузы, которые быстро задыхаются при ходьбе, но превосходно смотрятся в детских колясках. Именно таких чаще всего и просят женщины. Что же придумал Соломон, как вы думаете? Он пригласил ласточек, живущих под коньками крыш, и приказал им откладывать яйца в старые дроздиные гнезда, а потом рассылал вылупившихся птенцов с уверениями, что это и есть настоящие дрозды. Позже на острове этот год назвали годом ласточек, и если вы встретите в Саду взрослых людей, ко­торые пыхтят и отдуваются, словно считают себя более солидными, чем они есть на самом деле, то почти наверняка они родились в этот год. Но лучше вы спросите у них сами.
    Слово Питера Пэна было твердым, он исправно платил своим работникам каждый вечер. Это было удивительное зрелище: дрозды рядами сидели на ветвях, учтиво ожидая, пока он нарежет из своей пятифун­товой банкноты полоски по шесть пенсов. Потом Питер называл по списку имена, и каждая птица, услышав свое имя, слетала вниз и получала зарплату. Наконец после нескольких месяцев ра­боты лодка была готова. Огромная радость охватывала Питера, когда он видел, как с каждым днем дроздиное гнездо вырастало все больше и больше. С первых дней строи­тельства он спал рядом с гнездом и, просыпаясь, часто шептал ему ласковые слова, а когда гнездо выложили глиной и она уже засохла, то он стал спать прямо в гнезде. Он до сих пор неразлучно спит в гнезде, сворачиваясь прелестным клубочком, по­тому что он мог удобно спать в нем, только свернувшись как котенок. Изнутри гнездо темно-коричневого цвета. Зато снаружи — зеленое, так как сплетено оно из живых травинок и веточек, а если они засыхают или вянут, то их заменяют новыми. Кроме того, в гнезде местами попадаются мягкие перышки, которые выпали у дроздов во время строительства.
    Остальные птицы испытывали самую жгучую зависть. Одни из них утверждали, что лодка будет неустойчива. Но вопреки этим утверждениям она отлично сохраняла равновесие. Другие пророчили, что она будет протекать, но сквозь ее стенки не просачивалось ни одной капли воды. Потом они прицепились к тому, что, мол, у Питера нет весел. Если это привело в замешательство дроздов, то Питер оставался спокоен, ответив, что весла ему не нужны, так как у него есть парус. Надо сказать, что парусом ему послужила его ночная сорочка, и притом послужила на славу. В ночь, ко­гда луна была полной, Питер взошел на свой ковчег, как сказал бы капитан Фрэнсис Претти, и отчалил от острова. Прижав руки к груди, прежде всего он посмотрел вверх, а потом устремил взгляд на запад.
    Вначале Питер планировал вместе с дроздами проделать несколько коротких путешествий, взяв их в качестве провод­ников. Но как только он завидел вдали Кенсингтонский Сад, манящий его из проема моста, он не мог больше ждать ни ми­нуты. Глаза его горели желанием, он, не оглядываясь, смотрел вперед, его маленькую грудь переполняла радость, которая рас­сеяла былые опасения. Питер представил себя таким же отважным, как английские мореплаватели, идущие на запад навстре­чу Неизвестному.
    Но первое путешествие не было удач­ным — лодку носило по кругу, Питер вер­нулся к тому месту, от которого отчалил. Тогда он убавил парус, оторвав один из рукавов сорочки. Его корабль тут же подхватил ветер противоположного направления, что грозило ему многими бедствиями. Когда он свернул парус, его отнесло к даль­нему берегу, где вставали темные тени опасностей, о которых он мог лишь смутно догадываться. Там он снова развернул свою ночную сорочку, и корабль стал медленно удаляться от гиблого места. Наконец его парус поймал ветер, который погнал ко­рабль в нужном направлении, притом с та­кой бешеной скоростью, что он чуть не уда­рился в мост. Чудом избежав столкновения, Питер миновал мост и, к своей радости, увидел прекрасную панораму Сада. Он попытался бросить якорь, которым служил обыкновенный камень, привязанный к веревке. Питер не достал дна и был вынужден держаться на некотором расстоянии от берега. При выборе места высадки лодка напоролась на затопленный риф. Питера с силой вышвырнуло за борт, но, оказавшись на волосок от гибели, он сумел уцепиться за борт своего кораблика и взобраться обратно. Тут поднялся страшный шторм, волны обрушивались с таким шумом, ка­кого Питер никогда раньше не слышал. Его бросало во все стороны, а пальцы закоченели настолько, что их невозможно было согнуть. И все же Питер преодолел все невзгоды и опасности, благополучно вошел в маленькую бухточку, и его судно спокойно закачалось на волнах.
    А на берегу Питера поджидали новые неприятности. Как только он попытался вы­садиться, то он увидел множество крошеч­ных человечков, которые выстроились так, чтобы помешать его намерению. Они пронзительно кричали и требовали, чтобы он убирался вон, так как Запретный Час уже давно наступил в Саду. Они кричали и угрожающе размахивали остролистом, а несколько человечков несли стрелу, которую какой-то мальчик забыл в Саду,— они собирались использовать ее как таран.
    Узнав в этих человечках фей, Питер Пэн крикнул им, что он не обычный человек и не собирается причинить им вреда или бес­покойства, а, наоборот, хочет стать их дру­гом. Потом он предупредил их, что эту замечательную бухту он не намерен покидать, а если они вздумают напасть на него, то пусть готовятся к возможным последствиям.
    Произнося эти слова, Питер смело спрыгнул с лодки на берег. Со всех сторон его окружили феи с намерением убить, но вдруг в их толпе послышался громкий плач — это феи-женщины, которых было много на берегу, увидели на лодке детскую сорочку, используемую как парус, и сразу почувствовали к Питеру симпатию и любовь. Они громко причитали, что коленки у них слишком малы, чтобы его на них усадить и приласкать,— это трудно объяснимо, но так уж водится у женщин при виде младенцев. Затем и мужчины-эльфы, видя изменившееся отношение женщин, чей ум они высоко ценили, убрали свое оружие и вежливо проводили Питера к своей королеве.
    Она даровала ему пожизненное право бывать в Саду после наступления Запретно­го Часа: с этого момента он мог разгули­вать, где пожелает, а всем феям поручалось всячески ему помогать.
    Таким оказалось первое путешествие Питера Пэна в Сад, а по старомодным вы­ражениям этого рассказа можно заключить, что произошло это в давние времена. Но с той поры Питер не становится старше, и если бы сегодня вечером мы могли посмотреть, как он проплывает под мостом, то увидели бы, что тот, как всегда, плывет в Дроздином Гнезде под парусом из ночной сорочки или же гребет веслом в сторону Сада. Когда плывет под парусом, он садит­ся, когда гребет веслом — встает. Как у него оказалось весло, об этом я расскажу вам позже.
    Утром, задолго до открытия ворот Сада, Питер Пэн возвращается обратно на остров, чтобы люди его не увидели (потому что в нем слишком мало человеческого). Правда, он и ночью вдосталь успевает наиграться. Играет он, как и обычные дети, во всяком случае, он так считает. На самом же деле играет он часто необычно, и это самое тро­гательное в Питере Пэне.
    Дело в том, что никто толком не может объяснить ему, как играют дети. Феи, как правило, до вечера прячутся и поэтому сами не знают ничего об играх, а птицы, хотя и воображают, будто им многое известно, когда доходит до дела, удивительно мало могут ему рассказать. Они правильно пока­зали ему, как дети играют в прятки, и Пи­тер часто играл сам с собой. Но никто, даже утки, не мог объяснить ему, почему Круглый Пруд так привлекателен для мальчи­шек. Вечером утки забывали все, что видели днем, а помнили только количество прогло­ченных ими кусочков кекса. Утки — нудные птицы, так как все время жалу­ются, что теперь все плохо и даже кексы уже не те, что были во времена их молодости.
    Вот из-за всего этого Питеру приходи­лось самому многое додумывать в играх. Он любил играть в кораблики на Круглом Пруду, но корабликом ему служили ворота от крокета, которые он нашел в траве. Раньше он никогда не видел таких ворот и не знал, как с ними играть, но почему-то решил, что ими играют в кораблики. В воде ворота, сразу же тонули, и Питеру приходилось лезть за ними в пруд. Иногда ему удавалось протащить их по водной глади, и тогда он с гордостью думал, что разобрался, как мальчики играют с воротами. Когда Питер нашел детское ведерко, он решил, что в нем сидят как в гнезде, и с таким рвением пытался втиснуться туда, что потом с великим трудом сумел выбраться оттуда. Еще он нашел воздушный шар, который, подпрыгивая, словно играя сам с собой, скатывался по Спуску. После захватывающей погони Питер поймал его. Однако принял шар за мяч, и так как сини­ца по имени Дженни сказала, что мальчики бьют мяч ногой, он с силой ударил по шару. Больше он воздушного шара не увидел.
    Детская коляска была, пожалуй, самой выдающейся из всех найденных им игру­шек. Она стояла под липой, возле входа в Зимний Дворец Королевы Фей, который окружают семь громадных каштанов. Питер приближался к коляске с опаской, ведь птицы никогда не говорили о подобной вещи. Подумав, что она может быть живым существом, Питер вежливо с ней заговорил, а затем, не получив ответа, подошел поближе и осторожно до нее дотронулся. Он ее слегка толкнул, и она от него побе­жала, из-за чего он подумал, что она, ви­димо, все-таки живая. Однако он уже ее не боялся, потому что она сама бежала от него. Протянув руку вперед, он потянул ее к себе. Теперь уже она побежала на него, и это на­столько его испугало, что он перепрыгнул через перила и стремительно помчался к своей лодке. Только не надо думать, что Питер Пэн был трусом, ведь он в следующий вечер вернулся на то же место, держа в одной руке корочку хлеба, а в другой — палку. Но коляски там уже не оказалось. Больше он колясок не встречал. Я собирался рассказать вам о его весле. Питер Пэн нашел около колодца Святого Говора детскую лопатку, которую и принял за весло.
    Вам, вероятно, стало жалко Питера Пэна за такие его ошибки. Если это так, то вы совершенно не правы. Я хочу сказать, что, конечно, иногда ему надо посочув­ствовать, но жалеть его все время просто нелепо. Питер не нуждался в этом, потому что был уверен — он чудесно проводит время в Саду, а если ты уверен в себе, то тебе так же весело, как если бы ты проводил время самым великолепным образом. Питер играл без остановок, в то время как дети часто тратят время впустую, к примеру, на то, чтобы злиться или капризничать, как девчонка. Питер не мог заниматься такими пустяками, потому что не знал даже, что это такое. По-моему, за такое незнание его вряд ли надо жалеть.
    Как он прекрасно веселился! Он был настолько же веселее вас, насколько вы веселее своего отца. Зачастую он кружился как волчок и падал только из озорства. Если вы видели, как борзые перепрыгивают на бегу через ограду Сада, точно так же и Питер прыгал через нее.
    Кстати, не забывайте о музыке, которую он наигрывал на своей дудочке. Джентль­мены, которые поздно вечером возвраща­лись домой, писали в газетах, что они слы­шали в Саду пение соловья, но на самом деле они слышали дудочку Питера. Конеч­но, у него не было мамы — за это его можно пожалеть, хотя и не очень. Почему? Вот сейчас я хочу рассказать вам о том, как он навестил свою маму.

Глава четвертая: Запретный час


    Cовсем нелегко рассказывать о феях, так как мало что знают о них люди. Пожалуй, только одно хорошо известно: феи по­являются там, где есть дети. Давным-давно детям запрещали бывать в Саду, вот тогда в нем не было ни одной феи. А потом детей пустили туда, и в тот же вечер вслед за ними в Сад толпой устремились феи и эль­фы. Словом, они любят бывать там, где дети, везде следуют за ними, но очень редко их можно увидеть. Во-первых, потому, что днем они живут за ограждениями, захо­дить за которые нельзя, а во-вторых, потому, что они очень уж хитрые. Только после наступления Запретного Часа в них нет ни капли хитрости, но уж до этого времени... Можете мне поверить.
    Вы сами хорошо знали фей, когда были еще птицей, а затем в первые месяцы своей человеческой жизни. Но тогда вы не могли написать ничего об этом, а потом постепенно всё забыли. Некоторые дети говорят, что они вообще никогда не видели ни одной феи. Если говорят они это в Кенсингтонском Саду, то весьма вероятно, что во время разговора они смотрят прямо на фею. Она не выдает себя им, превращаясь во что-ни­будь другое. Это одна из самых любимых ее шуток. Чаще всего они превращаются в цветы, потому что в Уголке фей, где со­бирается весь их королевский двор, а также вдоль Тропы Малышей, всегда так много цветов, что на них никто не обращает вни­мания. Феи даже одеваются, как цветы, меняя свои наряды с приходом нового сезо­на. Они одеваются во все белое, когда цветут лилии, в голубое — когда колокольчики, и далее таким же образом. Больше всего они любят время цветения крокуса и гиацинта, потому что им нравятся нежные и мягкие тона. Зато тюльпаны они считают крича­щими и безвкусными (за исключением бе­лых, которые используются как колыбели для новорожденных фей). Из-за этого зача­стую несколько дней подряд они отказы­ваются одеваться, как тюльпаны, поэтому начало цветения тюльпанов — самое удоб­ное время, чтобы увидеть фей.
    Но совершенно бесполезно искать те до­мики, в которых живут феи. Дело в том, что по сравнению с людскими домами у них все наоборот. Если наши дома можно хоро­шо видеть днем и нельзя ночью, то их дома можно видеть ночью и нельзя днем. Пото­му что дома у них ночного цвета, а я никогда не слышал, чтобы кто-то мог видеть ночь в дневное время. Однако это не значит, что дома у них черные, ведь у ночи есть такие же краски и оттенки, как и у дня. Их синие, красные и зеленые цвета такие же, как и у нас, но только во много раз ярче, как будто их подсвечивают. Королевский дворец по­строен из разноцветного стекла — это самая великолепная из всех королевских рези­денций. Но из-за этого королева часто се­тует, что ее подданные низшего сословия любят подглядывать через стеклянные сте­ны, чтобы знать, чем она занимается там. Они ужасно любопытны и очень крепко при­жимаются носом к стеклу, отчего самые рьяные из них стали курносыми,
    Вы спросите, как появились феи? Дав­ным-давно, когда самый первый ребенок впервые рассмеялся, его смех рассыпался на тысячи смешинок, которые, подпрыги­вая, закружились на месте. Они превра­тились в фей. Одно из основных отличий их от людей состоит в том, что феи никогда не делают ничего полезного всерьез. Они лишь делают вид, что заняты чрезвычайно важными делами, но если бы вы поинтере­совались, чем же именно, то ничего вразу­мительного они бы вам ответить не смогли. >ни совершенные незнайки и все делают понарошку. Есть у них свой почтальон, но >н со своей маленькой сумкой совершает Обход лишь раз в год, под рождество. Есть у них красивые школы, но в них совершенно ничему не учат, потому что главной фигу­рой в школе является не учитель, а самая юная ученица, которую выбирают воспитаТельницей. Вот такая воспитательница де­лает перекличку, а после этого все дружно отправляются гулять и больше в школу [никто не возвращается. Надо сказать, что в семьях у фей главной фигурой является самый младший и самый маленький, который впоследствии превращается в принца или принцессу. Дети запоминают такой по­рядок, заведенный у фей, и потом считают, что у людей все должно быть точно так же. Вот почему дети так смущаются, когда слу­чайно увидят, как мама украдкой приши­вает новые оборки на свое платье.
    Все феи замечательно танцуют. Пышные свои балы они устраивают прямо под от­крытым небом в том месте, которое назы­вается кольцом фей. Даже через несколько недель после бала можно увидеть эти места. До начала танцев никакого кольца на тра­ве еще нет, феи вытаптывают его, вальсируя по кругу. Часто внутри кольца можно уви­деть грибы — это стулья фей, которые их слуги забыли или не успели убрать. Эти стулья и кольца — единственные видимые знаки, которые маленький народец остав­ляет после себя. Феи не оставили бы и этих знаков, но они так любили танцевать, что последние круги танца проделывали в са­мый миг открытия ворот. Мы с Дэвидом однажды обнаружили кольца на траве еще теплыми от танцев фей.
    Однако есть другой способ узнать о тан­цах еще до начала бала. Вы обратили вни­мание на щит у входа в Сад, на котором написано время закрытия Сада? Эти малень­кие хитрецы в день своего бала иногда не­заметно меняют цифры на щите, и он изве­щает всех, что в этот день Сад закрываетсяраньше, к примеру, в 6.30, а не в 7 часов, как это бывает в обычные дни. Эта хитрость помогает феям на полчаса раньше начать свой бал.
    Если бы в такой вечер вам удалось остать­ся в Саду, как сделала знаменитая Мейли Маннеринг, вы увидели бы очарователь­ное зрелище: сотни прекрасных дам, при­бывающих на бал, гордые супружеские пары с обручальными кольцами на талиях, одетые в одинаковую парадную форму эль­фы, поддерживающие шлейфы своих дам, бегущие впереди знатных дам факельщики, которые вместо обычных факелов освещают путь фазилисами. Затем вы бы увидели гар­деробы, куда феи снимают свою верхнюю одежду, сменяют обувь, надевая серебряные бальные туфельки. Посмотреть бал прихо­дят с Тропы Малышей цветы, которых феи охотно пускают, потому что в случае нуж­ды они всегда могут выручить, одолжив булавку. И главное — вы увидели бы во главе праздничного стола Королеву Маб, а за ее креслом Лорда Гофмейстера, кото­рый держит в руках колокольчик и вздра­гивает всякий раз, когда ее величество хо­чет узнать время.
    В зависимости от времени года, когда устраивается бал, на столе бывают разные скатерти: в мае, например, она делается из цветов каштана. Одни слуги — эльфы взбираются на каштаны и трясут ветки, отчего цветы, точно снег, падают вниз. Дру­гие слуги сметают их в одно место, пока они не превращаются в сплошную белую площадку,— так и получается скатерть.
    Есть у фей настоящие бокалы и настоя­щее вино, притом трех сортов — из терна, барбариса и первоцвета. Сама королева раз­ливает вино, хотя она делает только вид, что разливает, так как бутылки очень тяжелы для нее. В начале бала феям подают большие бутерброды — размером с трех­пенсовую монетку, а к концу — такие кро­хотные пирожки, что от них не бывает даже крошек. Феи рассаживаются на грибах и поначалу ведут себя весьма сдержанно и воспитанно: к примеру, отворачиваются и используют носовой платочек, когда каш­ляют, и тому подобное. Но, освоившись, через некоторое время они забывают о хо­роших манерах и начинают совать пальцы в масло, которое добывается из корней ста­рых деревьев, а самые развязные из них — ползать по столу, слизывая сахар и другие лакомства. Когда королева замечает эти изменения в поведении фей, она дает ука­зание своим слугам все убрать со стола и объявляет танцы. Первой выходит короле­ва, за ней — Лорд Гофмейстер с двумя ма­ленькими чашечками, в одной из которых налит сок желтофиоли, а во второй — тю­лений жир. Чтобы подкрепить силы свалив­шихся с ног от усталости танцоров, при­меняют сок желтофиоли, а тюлений жир помогает при ушибах. Когда Питер Пэн, играя на дудочке, ускоряет ритм мелодии, феи тоже танцуют все быстрее и быстрее, пока не валятся с ног. Как вы, вероятно, догадались сами, Питер Пэн заменяет феям оркестр, теперь они даже представить себе не могут свой веселый бал без его участия. Обычно он сидит в центре кольца танцую­щих. Его инициалы «П. П.» стоят на угол­ках пригласительных билетов, рассылае­мых самым почтенным семействам. Феи были благодарны Питеру Пэну, они ведь умеют платить добром за добро, поэтому после бала в честь совершеннолетия прин­цессы (а совершеннолетие у фей наступает после второго дня рождения, которое они отмечают не каждый год, а каждый месяц) они решили исполнить самое заветное же­лание Питера.
    Вот как это произошло. Королева Маб велела ему преклонить колено и объявила, что за его великолепную игру она исполнит его заветное желание. Со всех сторон Пите­ра Пэна окружили феи, чтобы лучше его слышать, но он долго молчал, не зная, какое бы желание загадать.
    — А выполните ли вы мое желание, если я захочу вернуться домой к своей ма­ме? — наконец спросил он неуверенно.
    Услышав такую просьбу, феи очень рас­строились, ведь если Питер вернется к маме, то они останутся без его музыки. Королева недовольно пожала плечами.
    — И всего-то лишь? — сказала она.— Попросил бы чего-нибудь побольше.
    — Разве это очень маленькое жела­ние? — поинтересовался Питер.
    — Оно вот такое маленькое,— сложив ладони лодочкой, ответила королева.
    — А большое желание какого разме­ра? — спросил Питер.
    Королева отмерила расстояние на своей юбке, и оно оказалось весьма приличной длины.
    Малость подумав, Питер сказал:
    — Тогда я вместо одного большого возь­му два маленькие желания.
    Феи весьма были поражены хитростью Питера Пэна, но им ничего не оставалось, как согласиться с ним. Первым его желанием было отправиться к маме, сохраняя при этом возможность вернуться в Сад, если вдруг дома его постигнет разочарова­ние. Второе желание он хотел бы оставить про запас.
    Феи убеждали его пожелать чего-нибудь иного и всячески мешали ему сосредото­читься.
    — Даже если я дам тебе возможность полететь к маминому дому,— говорила ко­ролева,— то я никак не смогу открыть для тебя дверь.
    — Это неважно, ведь будет открыто окно, из которого я вылетел,— уверенно сказал Питер.— Мама надеется, что я при­лечу назад, поэтому она всегда держит его открытым.
    — Откуда ты знаешь? —удивленно спро­сили феи.
    Питер Пэн и впрямь не мог объяснить, откуда он знает это, но упорно продолжал настаивать на своем желании, и феям при­шлось уступить. Чтобы дать ему возмож­ность летать, феи поступили таким образом; они стали щекотать ему лопатки, отчего он вскоре почувствовал на спине приятный зуд от крыльев и взлетел в воздух. Он под­нимался все выше и выше, вылетел за пределы Сада и полетел над крышами домов.
    Какую радость ему принес полет! С во­сторгом Питер направился не прямо к ма­миному дому, а плавно обогнул собор Свя­того Петра, пронесся мимо Хрустального Дворца и лишь после того, как пролетел над рекой и Ридженс-парком, подлетел к мами­ному окну. К этому моменту он уже твердо решил, что второе его желание — быть птицей, чтобы всегда летать.
    Питер не обманулся в своей уверенно­сти — окно было широко открыто, и он без помех быстро влетел через него в дом. Его мама спала на кровати. Питер осторожно опустился на деревянную спинку кровати и долго смотрел на нее. Положив руку под голову, она крепко спала, и ямка в подушке была похожа на птичье гнездо, выложен­ное ее волнистыми каштановыми волосами. Питер вспомнил, что ночью его мама дава­ла волосам свободу. Он видел, какие кра­сивые были оборки на ее ночной рубашке. Ему было очень приятно, что у него такая красивая мама.
    Но он видел, что лицо ее очень печаль­но. Питер знал причину этой печали. Ее рука словно искала кого-то, и он знал, кого она ищет.
    — Мамочка! — воскликнул про себя Питер.— Если бы ты знала, кто сейчас си­дит у твоей кровати!
    Осторожно поправляя сбившееся в комок одеяло, Питер по выражению материнского лица понял, что стоит ему только произ­нести: «Мама!», пусть даже совсем тихонь­ко, как она сразу же проснется. Мамы всегда просыпаются, если их зовут дети. Он пред­ставил, как она вскрикнула бы от радости, как сжала бы его в объятиях. Да, ему стало бы хорошо, но как чудесно и радостно ста­ло бы ей, его маме! Питер именно так думал и в то же время боялся этих мыслей и чувств. Он совершенно не сомневался, что его воз­вращение к маме принесло бы ей величай­шее счастье. «Как приятно мамам,— думал он,— иметь своего маленького маль­чика! Как они гордятся им и радуются!» В этом он совершенно прав, так и должно быть.
    Вы спросите, почему же Питер так долго молча сидит на кровати, почему он не гово­рит маме, что он вернулся к ней.
    Причиной было то, что Питер не мог ре­шиться сделать выбор. В нем боролись два желания: одну минуту он с грустью смот­рел на маму, другую минуту с грустью смот­рел в окно. То он думал, как бы приятно было снова стать ее любимым сыном, то снова вспоминал, как чудесно было в Саду. Он не был уверен, что ему понравится снова носить человеческую одежду. Спрыгнув с кровати, Питер выдвинул ящики шкафа, чтобы посмотреть на свои старые вещи. Они лежали на том же месте, что и раньше, но он никак не мог вспомнить, как же их наде­вать. Вот, к примеру, носки — их носят на руках или ногах? Он уже собирался приме­рить одни из них на руки, как вдруг случи­лось неожиданное. Вероятно, от скрипа ящи­ка, а может быть, из-за какого-нибудь дру­гого звука, проснулась его мама. Он услы­шал, как она произнесла его имя: «Питер». Оно было самым дорогим для нее словом. Он затаил дыхание и замер на полу, где си­дел, удивляясь, как это она узнала, что он к ней вернулся. Если бы она позвала его еще хоть раз, он бы отозвался в ответ: «Ма­мочка!» — и кинулся бы к ней в объятия. Но послышался лишь легкий стон, и она не произнесла больше ни слова. Когда же Пи­тер украдкой взглянул на нее, она уже спала, и на лице ее блестели слезы. Питер почувствовал себя очень несчаст­ным, увидев мамины слезы. Вы спросите, что же он сделал после этого? Присев на спинку кровати, он на своей дудочке сыграл для мамы колыбельную, которую тут же сам и сочинил. Его мелодия выразила ту глубокую нежность, с какой она произнес­ла его имя. Он играл до той поры, пока грусть не ушла с ее лица и оно стало счаст­ливым.
    Ему так понравилась своя музыка, что он чуть не разбудил маму лишь для того, чтобы услышать похвалу из ее уст: «О Пи­тер, как прекрасно ты играешь!» Но так как она теперь выглядела счастливой и успокоенной, он не стал ее будить, а посмот­рел в окошко. До этого момента он не соби­рался улететь и больше никогда не возвра­щаться к маме. Наоборот, в нем уже укре­пилось решение снова стать сыном своей мамы. Вот только на миг засомневался — не лучше ли сделать это немного позже? Дело в том, что его беспокойство было свя­зано со вторым желанием. Он уже не хотел превращаться в птицу, но он не собирался совсем отказаться от использования второ­го желания — это было бы так неразумно. И потом, если он не вернется к феям, то он ничего не сможет у них попросить. Еще он опасался, что может случиться что-нибудь нехорошее, если слишком долго приберегать второе желание. Кроме всего прочего, он укорял себя тем, что было жестоко с его сто­роны насовсем улететь из Сада, не простив­шись с Соломоном.
    — Мне так хочется еще хоть один-един­ственный разочек проплыть в моей лодке,— сказал он умоляющим тоном своей спящей маме. Он будто возражал ей, не соглашал­ся с ее просьбами, словно она слышала его.— Как приятно мне будет рассказать птицам о своих приключениях! — про­должал увлеченно он.— Но я обещаю вер­нуться сюда,— торжественно закончил Пи­тер. Он не думал нарушать свое слово.
    Вот таким образом Питер улетел от мамы. Правда, он дважды возвращался с подокон­ника, желая на прощание поцеловать маму, но его сдерживало опасение, что от его по­целуя она может проснуться. Поэтому он решил, что лучше сыграет ей нежный по­целуй на дудочке. Лишь после этого он полетел назад в Сад.
    Прежде чем Питер попросил у фей испол­нить его второе желание, прошло много но­чей, а затем и месяцев. Трудно сказать, по­чему он так долго откладывал. Может, по­тому что, во-первых, ему надо было со мно­гими попрощаться, и не только с близкими друзьями, но и с сотнями любимых мест. Во-вторых, он должен был совершить свое последнее плавание на лодке, потом — са­мое последнее, потом — самое-самое послед­нее и так далее. Кроме того, в это время в его честь устраивалось много прощальных ужинов. И самое главное — это уверенность, что у мамы хватит терпения ждать его бес­конечно долго, поэтому не обязательно так уж спешить с возвращением. Этот послед­ний довод очень не нравился Соломону, потому что им сразу же стали пользоваться все ленивые птицы, не желающие работать. У Соломона было несколько отличных де­визов, чтобы заставить птиц усердно работать. Например, такой: «Хотя яйцо можно снести и завтра, не откладывай дело и снеси его сегодня, или такой: «Отклад — делу не в лад». Однако Питер поступал противо­положным образом — он все откладывал и откладывал, и, странно, ничего плохого с ним не происходило. Птицы ссылались на это и тоже начинали лениться.
    Справедливости ради надо сказать, что, хотя Питер собирался к маме крайне медлен­но, тем не менее, он твердо решил к ней вер­нуться. Лучшим доказательством этой ре­шимости служит та осторожность и преду­смотрительность, с которой он вел себя с феями. Они очень хотели, чтобы он навсегда остался в Саду и продолжал для них играть. С этой целью они пытались поймать его в ловушку, заставив высказать пожелание вроде такого: «Я хочу, чтобы трава не была такой мокрой». Некоторые из фей продол­жали танцевать, когда уже давно пора было остановиться, в надежде, что он крикнет: «Я хочу, чтобы, наконец, кончился бал». Тогда они могли бы объявить, что он выска­зал свое второе желание. Питер разгадал их хитрость и, хотя несколько раз уже на­чинал «Я хочу...», всегда успевал вовремя остановиться. Поэтому, когда он им реши­тельно заявил: «Я хочу немедленно отпра­виться назад к маме, раз и навсегда»,— им не оставалось ничего другого, как удивить­ся и отпустить его.
    Окончательно Питер понял: что ему надо спешить с возвращением, когда он увидел во сне, что его мама горестно плачет. Он знал, из-за чего она плачет, знал, что его объятия немедленно вернут улыбку на ее лицо. Он ни секунды не сомневался в этом и так сильно хотел прижаться к ней, что на этот раз, никуда не сворачивая, полетел прямо к окну, которое всегда должно было быть открытым для него.
    Но на этот раз окно оказалось закрытым и заставленным железной решеткой. Когда Питер заглянул в комнату, он увидел, что его мама спокойно спит, обняв рукой дру­гого мальчика.
    — Мама! Мама! — позвал Питер, но она его не слышала. Бесполезно колотил он своими маленькими кулачками по желез­ным прутьям. Заливаясь слезами, полетел он обратно в Сад и с тех пор никогда больше не видел маму. А ведь он хотел стать таким славным, примерным сыном! Да, Питер! Все мы, совершившие непоправимую ошибку, вели бы себя совершенно иначе, если бы могли все переиначить и повторить все сна­чала. Соломон оказался прав — «В этом мире возможность дается только раз». Бес­печно потеряв время и спохватившись по­том, подлетаем к заветному окну, но уже поздно: пробил Заветный Час. На окне ви­сит железная решетка, и она не исчезнет никогда.

Глава пятая: Маленький домик


    Наверное, все слышали о Маленьком Домике в Кенсингтонском Саду, единственном в мире до­мике, который феи построили для людей. Но никто не видел его, за исклю­чением, пожалуй, трех-четырех человек, которые не только видели его, но и спали в нем, так как это единственный способ его увидеть. Но хитрость заключается в том, что, когда вы ложитесь спать, никакого еще домика нет, а просыпаетесь вы уже под его крышей, выходите из него наружу.
    Есть и второй способ увидеть Домик. Правда, в этом случае вы увидите не столь­ко сам Домик, сколько свет в его окнах. Этот свет можно заметить после наступления Запретного Часа. К примеру, Дэвид весьма отчетливо видел его вдалеке сквозь ветви деревьев, когда мы возвращались домой с рождественского представления. И Оливер Бейли видел его как-то вечером, когда до­поздна оставался в квартале Темпль, где работает его папа. Анджела Клер (та де­вочка, которая любит, когда у нее вырывают зуб, потому что после этого ее угощают чем-либо вкусным в кафе) видела сразу сотни огоньков — наверное, она спала всё время, когда феи строили дом. Они строят дом каждую ночь, и всегда в разных уголках Сада. Один из огоньков показался Клер больше других, хотя она и не была абсолют­но уверена в этом. Ведь они постоянно пры­гали и передвигались то туда, то сюда, и по­этому вполне вероятно, что больше других был какой-нибудь иной огонек. Если же больше других был именно он, то это был огонек Питера Пэна. Многие дети видели огоньки в окнах домика, так что в этом нет ничего особенного. Но Мейми Маннеринг стала известной благодаря тому, что спе­циально для нее впервые был построен такой домик.
    У Мейми были всегда причуды, а уж ночью она становилась совсем странной. Ей было четыре года, и днем она почти ни­чем не отличалась от других детей. Она очень радовалась, когда ее брат Тони, слегка высокомерный шестилетний мальчуган, об­ращал на нее внимание. С восхищением смотрела на него и старалась во всем ему подражать, и даже когда он пинал ее, она совсем не обижалась, а была только поль­щена. Играя в крикет, она несколько мед­лила с ударом по мячу из-за того, что в это же время старалась всем показать свои новые туфли, хотя мяч был уже подброшен в воздух. Словом, днем она была совершен­но обычной девчонкой.
    Но как только наступала ночная темень, у задаваки Тони сразу исчезало все его вы­сокомерие по отношению к Мейми. Он поглядывал на нее с опаской, что совсем не уди­вительно, так как с наступлением темноты на лице Мейми появлялось выражение, которое иначе, как хитрым, нельзя и на­звать. Одновременно оно было и безмятеж­ным, спокойным, чем резко отличалось от встревоженных взглядов Тони. Он начинал дарить ей свои любимые игрушки, которые утром всегда забирал назад, а она прини­мала их с загадочной и пугающей улыб­кой. Причина, по которой он вдруг начинал к ней подлизываться, а она становилась такой загадочной, заключалась вот в чем: оба они знали, что скоро их отправят спать. Вот тогда уж Мейми становилась безжа­лостной. Тони умолял ее не чудить, мама и их чернокожая няня грозились ее нака­зать за это, но в ответ на просьбы и угрозы Мейми только улыбалась своей пугающей, хитроватой улыбкой. И когда они остава­лись с Тони одни в спальне, где горел лишь тусклый ночник, Мейми медленно подни­малась во весь рост на кровати и шептала:
    — Тише! Кто там?
    Тони начинал умолять ее:
    — Не надо, Мейми, там никого нет! Не делай этого! — и прятал голову под одеяло.
    — Он подходит все ближе и ближе! — громко шепчет Мейми.— Тони, посмотри же на него! Он шевелит рогами твою постель, он тебя бодает. Тони, он бодает!
    Всякий раз это продолжается до тех пор, пока испуганный Тони в ночной ру­башке с пронзительным криком не убегает из спальни. Тогда кто-нибудь из взрослых поднимается в детскую, чтобы отшлепать Мейми. Но к этому времени она уже безмятежно спит, притом не притворяясь, а спит самым настоящим образом, и во сне выгля­дит прямо-таки ангелочком, что только усу­губляет ее вину.
    Днем они часто бывали в Саду, и говорил там главным образом Тони. Из его рассказов выходило, что он — бесстрашный храб­рец. Мейми тогда им гордилась, как никто другой. Она бы хотела даже табличку но­сить на себе с надписью, что она его сестра. Особенно она восхищалась им в те момен­ты, когда он с удивительной решитель­ностью заявлял (а это случалось довольно часто), что когда-нибудь он обязательно останется в Саду после того, как ворота за­кроются и наступит Запретный Час.
    — О, Тони,— говорила тогда Мейми с чрезвычайным уважением,— но ведь феи очень рассердятся на тебя!
    — Ну и пусть! — беззаботно отвечал Тони.
    — А вдруг,— продолжала Мейми, тре­пеща от возбуждения,— Питер Пэн прока­тит тебя в своей лодке?
    — Да я его заставлю сделать это,— са­моуверенно отвечал Тони.
    Такие ответы вселяли в Мейми чувство гордости за брата.
    Однако зря они так громко говорили об этом. Как-то раз их услышали феи, соби­равшие остовы листьев, из которых они ткут летние занавески. За свое бахвальство Тони был взят феями на заметку. Они ослаб­ляли перила лестниц, когда он собирался на них сесть, из-за чего он падал на землю вверх тормашками. Они хватали за его шну­рок, когда он бежал, из-за чего он спотыкался и шлепался, они подговаривали уток, и те постоянно топили его кораблики. Эти неприятности урок и для других, ведь при­чина почти всех бед, которые с кем-то про­исходят в Саду, в том, что чем-то они рас­сердили фей. Значит, надо соблюдать осто­рожность, когда говоришь о феях.
    Мейми отличалась от Тони тем, что она любила для каждого дела назначать день. Если она спрашивала, когда же Тони соби­рается остаться в Саду после Запретного Часа, он неопределенно говорил: «В свое время». Из такого ответа нельзя было определить, когда же придет это «свое время». Но если Мейми иначе ставила вопрос: «А се­годня еще не время?», он весьма определенно отвечал: «Нет, сегодня время еще не при­шло». Мейми думала, что он выжидает наи­более удобного случая.
    Мы приблизились к тому дню, когда Сад побелел от снега, а на Круглом Пруду по­явился первый лед, который был еще недо­статочно прочным, чтобы по нему можно было кататься и ходить, но зато его уже можно было пробивать камнями. Именно этим и занимались многие мальчики и де­вочки.
    Когда Тони с сестрой пришли в Сад, они хотели пойти прямо к Пруду, но их няня сказала, что сперва им надо пройтись, чтобы согреться. При этом она взглянула на щит, на котором указывалось время закрытия Сада. Там было написано 5.30. Бедолага няня! Она была из тех нянь, которые по­стоянно смеются, оттого что в мире так мно­го белых детей. Но в тот вечер смеяться ей больше не довелось. Все вместе они прошлись взад-вперед по Тропе Малышей, вернулись обратно, и, когда снова подошли к щиту, няня с удивлением обнаружила, теперь там стояло пять часов ровно. Она не знала всех хитростей и трю­ков фей и поэтому не поняла (в отличие от Тони и Мейми, которые сразу смекнули, в чем тут дело), что это феи поменяли время, чтобы пораньше начать свой бал. Няня ска­зала, что времени теперь у них осталось лишь на то, чтобы пройтись к Спуску и об­ратно. Когда дети шли рядом с ней, она и не подозревала, какие страсти обуревали их. Дело в том, что настало время, когда можно было увидеть бал фей. Тони понял, что луч­шей возможности не представится.
    Даже если бы сам Тони этого не понял, то ему подсказала Мейми весьма определен­но и настойчиво.
    — Сегодня — пришло время?—спраши­вали ее горящие глаза.
    Тони громко вздохнул и кивнул голо­вой. Мейми своей горячей ладошкой сжала его руку, которая была холодной как ледяш­ка. Мейми совершила очень добрый посту­пок: она сняла свой шарф и дала его брату.
    — Возьми, чтобы не замерзнуть,— про­шептала она. Ее лицо горело восторгом, но лицо Тони было мрачным от раздумий.
    Как только на вершине Спуска они по­вернулись, чтобы идти назад, он прошеп­тал ей:
    — Боюсь, няня будет за мной следить и мне не удастся остаться.
    Больше, чем когда-либо раньше, восхи­щалась Мейми своим братом именно теперь за то, что из всех многочисленных опасностеи, подстерегавших их на каждому шагу, он боялся лишь бдительности няни. Мейми громко сказала:
    — Давай пробежим до ворот! — А шепо­том прибавила брату: — Там ты сможешь спрятаться.
    Они побежали. Тони всегда легко обго­нял Мейми, но она до сих пор не подозре­вала, что он может бегать так быстро, как он побежал теперь. Она решила, что он хо­чет получше спрятаться, а для этого нужно выиграть время. «Храбрец! Ну, храбрец!» — восторженно говорили ее глаза. И вдруг словно ужасный удар поразил ее: вместо то­го, чтобы спрятаться в Саду, ее обожаемый герой стремительно умчался за ворота. Уви­дев такую горестную картину, Мейми расте­рянно застыла на месте, словно полная горсть ее любимейших сокровищ рассы­палась и разлетелась в стороны. От охватив­шего ее разочарования и презрения она не могла даже плакать. Потом, поддавшись нарастающему чувству протеста против всех скулящих трусов, она побежала к колодцу Святого Говора и вместо брата там спрята­лась сама.
    За воротами Сада далеко впереди няня увидела бегущего Тони. Она подумала, что где-то недалеко от него и Мейми. Тем време­нем над Садом опускались сумерки, и люди покидали его. Вот вышел и самый послед­ний посетитель, которому всегда приходится бежать, чтобы успеть вовремя до закрытия ворот. Но Мейми никого не видела. Ее глаза застилали слезы горести, и она крепко за­жмурилась. Открыв глаза через некоторое время, Мейми почувствовала, как что-то ужасно холодное поднимается вверх по но­гам и рукам и оседает в сердце. Это была неподвижная тишина Сада. Потом прозву­чал металлический удар — «бум», затем еще удар в другом конце Сада, затем «бум», «бум» где-то совсем недалеко. Это закры­вались ворота. Как только затих последний удар, Мейми ясно услышала чей-то голос:
    — Вот и все.
    Голос был какой-то скрипучий и доносил­ся откуда-то сверху. Мейми подняла голову и увидела, как огромный вяз потягивается и зевает.
    — Я и не подозревала, что вы умеете говорить,— хотела сказать Мейми, но в это время она услышала металлический голос, который принадлежал черпаку из колодца. Он обращался к вязу:
    — Наверно, ужасно холодно там у вас наверху?
    — Не очень, но от долгого стояния на одной ноге она сильно затекает,— ответил на этот вопрос вяз и яростно захлопал вет­ками-руками, как хлопает кучер, перед тем как тронуться в путь.
    Мейми с удивлением заметила, что мно­жество других деревьев делало то же са­мое. Она прошмыгнула на Тропу Малышей и спряталась там под остролистом, который вначале пожал плечами, но потом успокоил­ся и не возражал против этого. Девочка сов­сем не чувствовала холода. На ней было красновато-коричневое пальто с поднятым капюшоном, из-под которого виднелось только ее симпатичное личико и несколько кудряшек. Все остальное было упрятано под таким количеством теплых одежек, что Мейми напоминала шар. Ее талия достигала сорока дюймов,
    А на Тропе Малышей тем временем про­исходило множество событий. Мейми появи­лась там в тот момент, когда магнолия и пер­сидская сирень перешагнули через перила и быстро пошли по аллее. Разумеется, они шли несколько неуверенно, но это оттого, что опирались на костыли. Куст бузины проко­вылял через тропу и остановился побол­тать с молодой айвой и ее подружками. У всех были костыли, которыми служили деревянные палки, что привязывают к моло­дым деревцам и кустам. Мейми часто виде­ла эти палки, но только теперь поняла, для чего они нужны деревьям.
    Оглянувшись по сторонам, Мейми уви­дела эльфа. Это был маленький эльф — уличный мальчишка, который бежал по тропе и закрывал плакучие деревья. Дела­лось это очень просто: он нажимал пружин­ку, спрятанную в стволе, после чего деревья закрывались, словно зонтики, осыпая внизу растения белым снегом.
    — Какой противный мальчишка! — сер­дито воскликнула Мейми. Она хорошо знала, как это неприятно, когда снег падает тебе за шиворот.
    Однако проказник-эльф был уже да­леко, зато ее услышала хризантема и вос­кликнула, тщательно кого-то высматри­вая:
    — Скажите, пожалуйста! Кто там?
    После этого Мейми не стала больше пря­таться, вышла из своего укрытия и показа­лась всем, чем немало удивила все расти­тельное королевство.
    — Конечно, нас это совершенно не ка­сается,— произнес бересклет после того, как они все вместе пошептались,— но ты сама прекрасно понимаешь, что тебе не полага­ется быть здесь. Как ты думаешь, нам нужно сообщить феям о тебе.
    — Я думаю, это вовсе не обязательно,— ответила Мейми. Такой ответ всех очень оза­дачил, и они раздраженно заговорили о том, что если она так считает, то они не собира­ются с ней спорить.— Я не стала бы вас про­сить,— продолжала убеждать их Мейми,— если бы считала это нечестным.
    Разумеется, после этих слов они просто не могли ее выдать. Кто-то сказал: «Лад­но», другой «Такова жизнь,— они умели быть ужасно язвительными. Мейми пожа­лела тех, у кого не было костылей, и она от чистого сердца предложила им:
    — Давайте я помогу вам прогуляться, прежде чем отправиться на бал фей, я прой­дусь с каждым по очереди, а вы сможете опираться на меня.
    Такому предложению все дружно за­аплодировали. Мейми стала брать одно рас­тение за другим и прогуливаться с ними по тропе взад-вперед, обнимая самых хрупких рукой или пальцем и ставя их ногу прямо, если она слишком уж подворачивалась. С иноземными растениями она обращалась так же ласково, как и с английскими, хотя и не понимала ни одного их слова.
    В целом они вели себя неплохо, хотя одни хныкали, что с ними гуляют меньше, чем с Нэнси, Грэйс или Дороти, а другие иногда кололись шипами. Правда, у них это получалось совершенно нечаянно, поэтому Мейми, как и полагалось настоящей леди, не плакала от боли. Она устала от долгой ходьбы, ей хотелось поскорее отправиться на бал, но зато она перестала бояться. Объ­яснялось это просто: уже наступила ночь, а в темноте, как вы помните, Мейми всегда вела себя странно.
    Однако растения совсем не хотели от­пускать девочку.
    — Если тебя увидят феи,— объясняли они ей, то обязательно что-нибудь нехоро­шее с тобой сделают: или убьют, или заста­вят нянчить их детей, или же превратят в какую-нибудь зануду, вроде вечнозеленого дуба.— При этом они с притворной жа­лостью посмотрели на вечнозеленый дуб. Дело в том, что каждую зиму все растения страшно завидовали семейству вечнозе­леных.
    — Ха-ха! Неужели зануда? — язвитель­но заметил дуб.— Вы даже не представляете себе, как это удобно стоять здесь одетому и застегнутому на все пуговицы, глядя, как вы, несчастные голыши, трясетесь от холода.
    После такого замечания все деревья по­грустнели (хотя, по правде говоря, они пер­выми стали придираться к дубу) и начали рисовать девочке ужасную картину тех бедствий, которые будут ее подстерегать, если она все-таки решит пойти на бал.
    Орешник сказал ей, что сегодня весь ко­ролевский двор пребывал в дурном распо­ложении духа. Причина этого заключалась в том, что недавно прибывший с Востока Герцог Рождественских Маргариток страш­но мучился из-за холодности своего сердца и равнодушия ко всем тем прекрасным да- мам, у которых он искал избавления от своего недуга — неспособности любить. Он пробовал полюбить множество дам во мно­гих странах, но не смог влюбиться ни в одну из них. Королева Маб, повелительница Сада, была уверена, что именно ее фрейлинам удастся увлечь герцога. Однако, по словам доктора, сердце герцога оставалось таким же холодным, как и всегда. Этот довольно не­приятный доктор, состоящий при герцоге в должности личного врача, ощупывал серд­це своего пациента сразу после появления каждой очередной дамы, а потом качал лысой головой и бормотал всегда одно и то же:
    — Как бы мне хотелось увидеть купидо­нов в шутовских колпачках! — воскликнула Мейми и побежала их искать. С ее стороны это было очень рискованно, потому что ку­пидоны терпеть не могут, когда над ними насмехаются.
    — Холодное, совершенно холодное.
    Конечно, этим была задета честь короле­вы Маб. Сперва она повелела своему двору плакать девять минут подряд, а потом обви­нила во всем купидонов и издала указ, обя­зывающий их носить шутовской колпак до тех пор, пока холодное сердце не согреется любовью.
    Всегда легко узнать, где феи устраивают бал: между этим местом и всеми населен­ными частями Сада натянуты ленты, по ко­торым приглашенные могут следовать на бал не замочив бальных туфель. На этот раз ленты были красные и очень ярко выделя­лись на белом снегу. Когда Мейми немного прошла вдоль од­ной из лент, никого не встретив, она увидела приближающуюся кавалькаду фей. Было похоже, что они возвращаются с бала, и это весьма удивило Мейми. Она едва успела спрятаться: согнув колени и раскинув в стороны руки, она притворилась садовой скамейкой. Кавалькада состояла из шести всадников спереди и шести сзади, посредине шла чопорная дама, за которой два пажа несли длинный шлейф, и на этом шлейфе, словно на диване, полулежала хорошенькая юная фея. Именно так принято путешество­вать у фей-аристократок. Вместо платья на ней был надет золотой дождь, однако вни­мание Мейми привлекал отнюдь не он, а го­лубая и удивительно бархатистая шея юной феи, как нельзя лучше оттенявшая бриллиантовое колье. Такого восхититель­ного голубого цвета феи благородного про­исхождения добиваются следующим обра­зом: они прокалывают кожу, и выступив­шая голубая кровь окрашивает шею. Только манекены в витринах ювелирных магазинов могут сравниться с ярким блеском брилли­антовых колье на голубых шеях фей.
    Как заметила Мейми, вся кавалькада была сильно возбуждена: феи задирали нос выше, чем это следует делать даже феям. Из этого Мейми сделала вывод, что перед ней одна из тех фрейлин, которая услышала от герцогского доктора его неизменные сло­ва: «Холодное, совершенно холодное».
    Мейми пошла вдоль ленты дальше и до­бралась до подсохшей лужи, над которой лента висела словно мост. В эту лужу упа­ла какая-то фея и теперь тщетно пыталась выбраться из нее. Сперва эта крошка ужас­но испугалась появления Мейми, которая с самыми добрыми намерениями бросилась ей на помощь. Вскоре фея уже сидела на руке у Мейми, весело болтая с ней. Она рас­сказала Мейми, что ее зовут Брауни, что идет на бал и надеется завоевать любовь герцога, несмотря на то, что она всего-на­всего простая уличная певица.
    — Может быть,— добавила она,— я не очень красива.
    Мейми почувствовала неловкость от этих слов. Дело в том, что крошечное создание и впрямь не отличалось красотой по срав­нению с другими феями. Девочка ничего не могла придумать, что же сказать в утешение фее.
    — Мне кажется, вы думаете, что у меня нет никаких шансов,— неуверенно сказала Брауни.
    — Я так не думаю,— вежливо ответила Мейми.— Конечно, твое лицо малость про­стовато, но...— Что и говорить, положение у Мейми было действительно неловкое.
    Правда, она вспомнила, как ее папа од­нажды побывал на благотворительном ба­заре, где за полкроны можно было увидеть самых красивых женщин Лондона. Вернув­шись домой и увидев свою жену, он не по­чувствовал ни малейшего разочарования от сравнения. Наоборот, он сказал ей: «Ты и представить себе не можешь, дорогая, как приятно снова видеть милое, простодушное лицо».
    Брауни сразу приободрилась, когда Мей­ми рассказала ей эту историю. Она больше ни на миг не сомневалась, что станет избранницей герцога. Быстро побежала по ленте, крикнув на прощание, чтобы Мейми не ходила на бал, так как королева может ее за это наказать.
    Но Мейми не послушала совета, а, подгоняемая любопытством, пошла вперед и вскоре увидела удивительный свет у семи испан­ских каштанов. Она подкралась поближе и осторожно выглянула из-за дерева.
    На высоте детской головы располагался источник света, который состоял из мириад светлячков, сцепившихся друг с другом и образовавших яркий навес над кольцом фей. Вокруг кольца толпились тысячи маленьких существ, но все они казались серыми теня­ми по сравнению с яркими фигурками фей в освещенном круге. Когда Мейми смотрела на них, ей приходилось зажмуриваться — так ярко они сверкали.
    Очень удивляло и даже сердило Мейми то, что Герцог Рождественских Маргари­ток оставался равнодушным и все время сидел с мрачным выражением на лице. О том, что он так никого и не выбрал из окружавших дам, говорил и расстроенный вид королевы и ее двора (хотя они пыта­лись замаскировать это напускным безраз­личием), и всхлипывания отвергнутых кра­савиц, и мрачный вид самого герцога. Мей­ми также заметила, как надменный доктор ощупывал сердце герцога и каждый раз, словно попугай, повторял одни и те же сло­ва. Особенно девочке жалко было купидо­нов, которые в шутовских колпаках прята­лись по темным уголкам и всякий раз ка­чали своими опозоренными головами, как только доктор произносил: «Холодное, со­вершенно холодное».
    Разочаровало ее и то, что нигде она не увидела Питера Пэна. Хотя его опоздание объяснялось тем, что его лодку затерло на озере плывущими льдинами и ему пришлось упорно пробивать дорогу своим испытан­ным веслом.
    Кстати, феи даже не замечали его отсут­ствия, им сегодня было не до танцев — так омрачились их сердца. Когда они грустят, они забывают все танцевальные фигуры, зато когда веселы — тут же вспоминают их снова. Дэвид говорит, что феи никогда не скажут: «Мы счастливы». Они выразятся иначе: «Нам хочется танцевать.
    В этот раз по всему было видно, что тан­цевать им совсем не хочется. Вдруг кто-то из зрителей громко захохотал: это смеялись над Брауни, которая только что подошла и настаивала на своем праве быть представ­ленной герцогу. Хотя Мейми и не верила в успех своей новой подруги, она вся вытяну­лась, чтобы получше видеть, как пойдут у той дела. Похоже, никто, кроме самой Брау­ни, не верил, что у нее что-нибудь получит­ся, зато сама она нисколько не сомневалась в успехе. Когда ее подвели к его светлости, и доктор, небрежно коснувшись пальцем его сердца (в алмазной рубашке герцога для удобства была проделана маленькая дыроч­ка), начал уже механически произносить слова: «Холодное, север...», вдруг остано­вился на полуслове.
    — Что это? — воскликнул он. Доктор встряхнул сердце герцога, как встряхивают часы, затем приложил к нему ухо.— Госпо­ди помилуй! — пробормотал он.
    Можете не сомневаться, что к этому вре­мени возбуждение всех окружающих до­стигло наивысшей степени. То тут, то там феи падали в обморок.
    В наступившей тишине все обратили взо­ры на герцога, который также был крайне возбужден. Казалось, он хотел убежать куда-нибудь.
    — Господи помилуй! — снова и снова повторял доктор. Сердце герцога уже совер­шенно явно пылало, и доктору пришлось отдернуть руку и сунуть пальцы в рот.
    Всех обуревало любопытство.
    Доктор низко поклонился герцогу и гром­ко, ликующим голосом произнес:
    — Милорд, имею честь сообщить вашей светлости, что ваша светлость влюблены.
    Можете себе представить, какие послед­ствия имели эти слова. Брауни протянула руки к герцогу, и он бросился в ее объятия. Королева бросилась в объятия Лорда Гоф­мейстера, а все придворные дамы попры­гали в объятия придворных джентльменов: этикет требует во всем следовать примеру королевы. Так за одну секунду свершилось пятьдесят свадеб, потому что у фей сущест­вует такой закон: если двое бросаются в объятия друг другу, то они считаются всту­пившими в брак. Естественно, здесь же по­явился и священник.
    Все стали веселиться и плясать. Трубы трубили, тысячи пар схватились за лучи только что взошедшей луны, словно за ленты во время танцев на майских гуляниях, и за­кружились в вальсе по кольцу фей, отдавшись охватившему их порыву. Купидоны сорвали с себя ненавистные шутовские колпаки и побросали их высоко в воздух,— эта картина больше всего порадовала Мей­ми. А затем она сделала то, что испорти­ло все.
    Она просто не могла удержаться. Забыв обо всем на свете от радости за успех своей маленькой подруги, она ступила несколько шагов вперед и закричала в полном во­сторге :
    —Брауни, это прекрасно!
    От неожиданности все застыли на месте, музыка оборвалась на полутоне, свет погас, и все это произошло так стремительно, что вы и ахнуть не успели бы. Мейми охватило чувство надвигающейся беды. Она слишком поздно сообразила, что находится совершен­но одна в том месте, где после закрытия ворот не должно оставаться ни одного чело­века. Она услышала многочисленные серди­тые возгласы, увидела тысячи обнаженных мечей и испугалась. Мейми бросилась бе­жать прочь с криками ужаса.
    Она так бежала! Несколько раз падала на землю, но затем снова и снова вскакива­ла и бежала дальше. Ей представлялись всякие ужасы, и она совсем забыла, где на­ходится. Лишь одна мысль ни на секунду не покидала ее: она должна бежать и бе­жать не останавливаясь. В мыслях она про­должала свой бег еще долго после того, как свалилась от усталости и заснула под де­ревом.
    Снежинки падали на ее лицо, а ей чуди­лось, что это мама целует ее перед сном. Ее засыпало снегом, а ей казалось, что это теплое одеяло, и она даже попыталась натя­нуть его на голову. Услышав сквозь сон ка­кие-то голоса, она решила, что это разгова­ривают папа с мамой, пришедшие посмот­реть, как она спит. Но в действительности это разговаривали феи.
    С удовольствием я могу сказать вам, что феи уже не собирались причинить ей зла. Только в первую минуту, когда Мейми бро­силась бежать, феи и эльфы закричали: «Убьем ее! Превратим во что-нибудь отвра­тительное!» Однако они не смогли сразу организовать погоню, потому что всем хоте­лось быть первыми. Они только мешали друг другу, что дало герцогине Брауни время броситься к ногам королевы с просьбой ис­полнить ее желание.
    Дело в том, что у фей каждая невеста имеет право на исполнение желания. Брау­ни попросила королеву подарить ей жизнь Мейми.
    — Проси все, кроме этого,— твердо ска­зала Королева Маб, и все повторили ее слова.
    — Все, кроме этого.
    Когда же Брауни рассказала им, как Мейми выручила ее из беды и тем самым по­могла попасть на бал, к всеобщей радости и веселью, все дружно прокричали три ра­за «ура!» смелой девочке и всей толпой направились за ней, чтобы поблагодарить ее. Впереди шел королевский двор, за ним тянулись все остальные. Им не пришлось долго плутать, потому что на снегу видне­лись свежие следы.
    Наконец феи нашли Мейми спящей под деревом. Но оказалось, что поблагодарить ее просто невозможно, так как никто не мог разбудить ее. Тем не менее они провели церемонию принесения благодарности по всем правилам: новый король взобрался на нее и прочитал длинное приветствие, кото­рого Мейми, к сожалению, не слышала. Они смели с нее снег, но скоро он снова засыпал ее. Тогда они поняли, что девочка может замерзнуть и умереть.
    — Нужно превратить ее во что-нибудь, что не боится холода,— предложил доктор. Предложение всем понравилось, но было одно затруднение: единственное, что, по мнению фей, не боится холода,— это сне­жинка.
    — Но снежинка может растаять,— за­метила королева. Поэтому феи отказались от предложения доктора.
    Затем они попытались отнести девочку под какое-нибудь укрытие, но поднять ее не смогли, несмотря на то что их было очень много. Дамы уже начали подносить к глазам носовые платочки, когда купидонам пришла наконец замечательная мысль.
    — Давайте построим вокруг нее до­мик,— предложили они.
    Как только они произнесли последнее слово, все уже поняли, что именно так и следует поступить. В ту же секунду сотни эльфов-лесорубов бросились к деревьям, архитекторы закружились вокруг девочки, измеряя ее, а у ее ног стали разбивать строи­тельную площадку. Семьдесят пять камен­щиков подносили камни для фундамента. Первый камень заложила сама королева. Тут же поставили сторожей, чтобы отгонять мальчишек. Строительные леса поднимались все выше и выше, окрестности огла­шали удары топоров да визг пил и токар­ных станков. Вскоре возвели крышу и за­стеклили окна.
    Домик получился размером с Мейми, и выглядел он очаровательно. Небольшое за­мешательство у строителей вызвало то, что одна рука девочки была вытянута в сторо­ну. Однако они нашли выход из затруд­нения, пристроив к парадной двери веранду. Окна были размером с книжку-картинку, дверь чуть побольше. Однако выйти из до­мика девочка могла не через дверь, а под­няв крышу. Радуясь своей сообразительности и находчивости, феи стали по своему обыкновению громко хлопать в ладоши. Им очень нравился маленький домик, но их расстраивала одна мысль, что домик уже полностью построен. Они, растягивая удовольствие, придумывали все новые и новые доделки, а когда их выполняли, то придумывали другие. К примеру, двое строи­телей взобрались на крышу и установили там трубу.
    — Все,—с сожалением вдохнули они,— теперь дом готов окончательно.
    Но нет, не все — еще двое полезли на крышу и привязали к трубе дым.
    — Ну теперь-то уж точно все,— огор­ченно сказали они.
    — А вот и нет! — воскликнул светля­чок.— Если она проснется и не увидит ноч­ника, то может испугаться. Я буду ее све­тильником.
    — И это еще не все,— подхватил тор­говец фарфором.— Что за светильник без подставки? Вот такая будет в самый раз. В конце концов доделали и последние мелочи. Но нет, и это еще не конец!
    — Какой ужас! — закричал торговец скобяными изделиями.—Дверь-то без ручки!
    Он тут же ее приделал.
    Затем возле двери в землю воткнули же­лезную скобу, чтобы счищать грязь с боти­нок. Одна старушка-фея принесла коврик и постелила его у входа. Плотники принес­ли бочку для сбора дождевой воды, а ху­дожники настояли на том, чтобы ее распи­сать красками.
    Вот вроде бы и все. Домик совсем готов.
    — Готов, как же! — возмущенно произ­нес водопроводчик.— Как же он может быть готовым, если в нем нет ни горячей, ни хо­лодной воды?
    Он провел и горячую, и холодную воду. Затем сбежалась целая армия эльфов-са­довников с тележками, лопатами, лукови­цами и семенами, и даже с настоящей теп­лицей. Вскоре справа от веранды были раз­биты цветочные клумбы, слева раскинулся огород, а стены самого домика оказались обвитыми розами и ломоносами. Не прошло и пяти минут, как все вокруг расцвело.
    Домик теперь выглядел как на картинке и доделан был до самого последнего штри­ха, так что феям пришлось покинуть его и вернуться на свой праздник. Уходя, они все посылали домику прощальный поцелуй. По­следней ушла Брауни. Она чуть отстала от остальных фей и бросила в трубу приятный сон.
    Прекрасный домик охранял Мейми от хо­лода всю ночь, о чем она и не догадывалась. Когда утро, словно цыпленок из яйца, на­чало появляться на свет, Мейми проснулась, испытывая неслыханное блаженство. Потом она снова задремала и сквозь сон позвала: «Тони!», думая, что спит в своей комнате. Не услышав ответа, она приподнялась и села, ударившись при этом головой о крышу, которая открылась, словно крышка чемо­дана. К своему великому удивлению, Мей­ми увидела вокруг себя Кенсингтонский Сад, весь покрытый снегом. Так как просну­лась она не в своей детской комнате, Мейми засомневалась, действительно ли это она, и, чтобы рассеять свои сомнения, ущипнула себя за щеку. Убедившись, что в самом деле это она, Мейми сразу вспомнила все свои приключения с того момента, когда ворота закрылись, до того, когда она стала убегать от фей. Неясным оставалось лишь одно: Как она оказалась в этом игрушечном до­мике? Мейми переступила через стену и оказалась прямо в Саду, откуда смогла на­конец хорошенько рассмотреть домик, в ко­тором провела всю ночь. То, что она увиде­ла, совершенно очаровало ее, и все ее мысли были только о нем.
    — Красивый! Милый! Чудесный до­мик! — восторженно восклицала она.
    Но тут случилось неожиданное. То ли испугавшись человеческого голоса, то ли зная, что больше не понадобится, но как только Мейми вымолвила первое слово, до­мик начал уменьшаться, причем так мед­ленно, что она долго не могла в это пове­рить. Вскоре она заметила, что он стал на­столько мал, что в нем ей уже не поместить­ся. Ни в самом домике, ни в разбитом вокруг него садике ничего не исчезало, просто все вещи с каждым мигом уменьшались, а снег все ближе подбирался к домику, закрывая все новые участки земли. Вот домик сокра­тился до размеров будки маленькой собач­ки, вот он уже не больше игрушечного Ноева ковчега, но все так же отчетливо были видны и дым из трубы, и дверная ручка, и розы на стене. Светлячок-ночник тоже потихонь­ку угасал, но и его еще можно было видеть.
    — Милый, славный домик, не исчезай,— умоляюще шептала Мейми, упав на колени. Однако домик сократился до размеров ка­тушки для ниток, хотя в нем не исчезла ни одна деталь. Снег засыпал последний неза­нятый клочок земли. Когда же Мейми с мольбой протянула руки к домику, она ощутила лишь ровный снежный ковер, по­крывавший то место» где совсем недавно стоял ее прекрасный домик.
    Сердито топнув ногой, Мейми с досадой стала тереть свои глаза кулачками, но вдруг услышала чей-то ласковый голос:
    — Не надо плакать, милая девочка.
    Осмотревшись кругом, Мейми увидела красивого голого мальчика, который смот­рел на нее задумчиво и внимательно. Она сразу узнала в нем Питера Пэна.

Глава шестая: Козел Питера Пэна


    Eсли Мейми почувствовала неко­торую неловкость при взгляде на него, то сам Питер Пэн да­же представления не имел об этом чувстве.
    Хорошо ли ты отдохнула здесь? — обратился он к ней с вопросом.
    — Спасибо, хорошо,— ответила Мейми.— Мне было уютно и тепло. А тебе,— спросила девочка, с трудом преодолевая не­ловкость,— тебе разве ни капельки не хо­лодно?
    Вероятно, понятие «холодно» было еще одним, которое Питер Пэн совершенно не воспринимал, поэтому он ответил:
    — Кажется, не холодно, хотя я могу и ошибаться. Дело в том, что я многого не знаю. Я ведь не совсем мальчик. Как ска­зал Соломон, я Серединка Наполовинку.
    — Неужели тебя так называют? — за­думчиво спросила Мейми.
    — Мое имя совсем иное,— объяснил мальчик.— Меня зовут Питер Пэн.
    — Конечно, я знаю, да и все это знают,— сказала Мейми.
    Можете себе представить, как обрадовал­ся Питер, когда узнал, что люди знают о нем. Он попросил девочку рассказать ему подроб­но все, что люди говорят о нем. Она исполни­ла его просьбу. Они расположились на ство­ле упавшего дерева. Питер расчистил на нем от снега небольшой участок для Мейми, а сам сел прямо на снег.
    — Присаживайся поближе,— предло­жила девочка.
    — Куда же? — не понял сначала Питер, но когда она ему показала рядом с собой, он тут же так и сделал. Они долго беседовали, и Питер выяснил, что люди знают о нем много, хотя и не все. К примеру, они не зна­ли того, как Питер захотел вернуться к маме и как окно оказалось закрытым. Но из-за того, что воспоминания об этом эпизоде все еще причиняли ему боль, он не стал о нем распространяться.
    — Наверное, им не известно, что я играю точно так же, как и настоящие мальчики,— с гордостью сказал Питер.— Расскажи им об этом, Мейми, обязательно расскажи!
    Он стал объяснять ей, как он пускает по Круглому Пруду кораблик из игрушечных ворот. Девочку поразил его рассказ.
    — Ты играешь совсем совсем неправиль­но,— сказала Мейми, глядя на Питера ши­роко раскрытыми глазами.— Это вовсе не похоже на то, как играют мальчики.
    Когда это услышал Питер, он тихонько вскрикнул и впервые в своей жизни горько заплакал. Девочке стало очень жалко его, и она подала ему свой носовой платок. Одна­ко он совершенно не знал, как с ним обра­щаться, так что ей пришлось показать ему, то есть вытереть платком свои глаза. После этого Мейми снова подала свой платок Пи­теру и попросила сделать его то же самое. Он действительно сделал то же самое и вытер глаза, но только не свои, а Мейми. Не желая его опять огорчать, она сделала вид, что именно так и нужно было делать.
    Девочке было жаль Питера, и она пред­ложила :
    — Хочешь, я подарю тебе поцелуй? - Может быть, раньше Питер и знал, что такое поцелуй, но уже успел позабыть.
    — Спасибо, сказал он, протягивая к ней руку. Он подумал, что Мейми хочет пода­рить ему какую-то вещь. Это еще больше поразило девочку, но она понимала, что она только расстроит Питера, если покажет свое удивление и станет объяснять ему его ошиб­ку. Поступив очень тактично, она подала Питеру оказавшийся в кармане наперсток и сказала, что это и есть поцелуй. Бедняга Питер! Он поверил этому и до сих пор носит наперсток на пальце, хотя трудно предста­вить более ненужный для него предмет. Вы помните, что, хотя он оставался вечным младенцем, свою маму он видел очень-очень давно. Так давно, что второй мальчик, заняв­ший в доме его место, уже вырос и превра­тился в пожилого мужчину с бакенбардами.
    Однако не надо так думать, что Питер Пэн заслуживает только жалости и в его жизни нечем восхищаться. Если вначале чувство жалости преобладало у Мейми, то очень скоро она поняла, насколько сильно ошибалась. Восторженно слушала она рас­сказы Питера Пэна о его приключениях, особенно о том, как он плавает взад-вперед между островом и Садом в своем Дроздином Гнезде.
    — Это так романтично! — воскликнула она, но Питер вновь огорченно опустил голо­ву. Прозвучало еще одно незнакомое для него слово, и он посчитал, что высказано презрение к нему.
    — Может быть, Тони не смог бы этого сделать? — неуверенно спросил он.
    — Нет, никогда,— уверенно сказала Мейми.— Он бы просто испугался.
    — Что такое испугаться? — нетерпеливо спросил Питер. Он решил, что испугаться — это очень хорошо.— Я очень хочу, Мейми, чтобы и меня ты научила пугаться,— до­бавил он.
    — Вряд ли кто-нибудь сможет научить тебя этому,— возразила девочка. Она сказа­ла это, искренне восхищаясь смелостью Пи­тера. А он решил, что она считает его слиш­ком глупым для учебы. Тогда Мейми расска­зала ему о той злой шутке, какую она проделывала над Тони в темноте. Она пре­красно понимала, что это была злая шутка, но Питер опять не понял и воскликнул:
    — Мне бы очень хотелось быть таким же храбрым, как Тони!
    У Мейми лопнуло терпение. — Ты в двадцать тысяч раз храбрее Тони,— решительно произнесла она.— Ты самый храбрый мальчик из всех, кого я знаю.
    Питер долго не мог поверить, что она го­ворит это серьезно, а когда наконец поверил, то заохал от радости.
    — Если ты очень хочешь подарить мне поцелуй,— продолжала Мейми,— то, пожа­луйста, я не возражаю. Решив, что девочка хочет взять обратно свой наперсток, Питер Пэн неохотно начал снимать его с пальца.
    — Извини, не поцелуй, а наперсток,— быстро поправилась Мейми.
    — А что это? — спросил Питер.
    — Вот что,— поцеловав его, сказала де­вочка.
    — Ну, тогда и мне хотелось бы подарить тебе наперсток,— с серьезным видом произ­нес Питер и поцеловал девочку. Он подарил ей много наперстков, а потом ему пришла одна замечательная мысль.
    — Выходи за меня замуж, Мейми,— предложил он ей.
    Как ни странно, но точно такая же мысль в то же самое время пришла и к Мейми.
    — Я согласна,— ответила она,— но смо­жем ли вы вдвоем поместиться в твоей лодке?
    — Сможем, если сядем рядышком друг с другом,— рассеял ее сомнения Питер.
    — Может птицы, строившие лодку, бу­дут обижаться на меня?
    Питер успокоил Мейми, сказав, что пти­цы будут только счастливы ее признать (кстати, лично я в этом несколько сомневал­ся). Еще он добавил, что зимой птиц мало.
    — Однако им может приглянуться твоя одежда,— неохотно промолвил он.
    Девочку возмутила сама мысль, что при­дется расстаться с одеждой.
    — Они больше всего думают о своих гнездах,— извиняющимся тоном объяснил Питер,— а некоторые кусочки твоей одеж­ды,— он потрогал рукой мех шубки,— прос­то сведут их с ума.
    — Нет, свою шубку я им не отдам,— ре­шительно заявила Мейми.
    — Конечно, не отдавай,— согласился Питер Пэн, продолжая, однако, с восхище­нием поглаживать мех. Знаешь, Мейми, по­чему я люблю тебя? Потому что ты похожа на красивое птичье гнездо.
    От такого сравнения Мейми почувство­вала себя неловко.
    — Мне кажется, сейчас ты говоришь ско­рее как птица, чем как человек,— сказала она, отходя от Питера. В этот момент он в самом деле походил на птицу.— В конце концов,— продолжала она,— ты ведь толь­ко Серединка Наполовинку.— Тут Мейми почувствовала, насколько сильно она его уязвила, и поспешно добавила.— Но это, ве­роятно, очень здорово.
    — Так пойдем со мной, милая Мейми, и ты станешь такой же,— упрашивал ее Питер. Они вместе отправились к его лодке, так как приближалось время открытия ворот.
    — Нет, ты совсем не похожа на гнездо,— прошептал Питер, желая сказать ей что-ни­будь приятное.
    — Правда? А жаль. Мне бы очень хоте­лось быть похожим на него,— ответила Мей­ми с чисто женской непоследовательнос­тью.— К тому же, дорогой Питер, хотя я и не могу отдать птицам свою шубку, я бы не возражала, если бы они свили гнездо прямо на ней. Представляю себе: у меня на шее — гнездо с пестрыми птичьими яйцами! Как бы это было чудесно!
    Девочку охватила легкая дрожь, когда они подходили к озеру. — Разумеется, я часто, очень часто буду навещать маму»— сказала она.— Я совсем не собираюсь расставаться с ней навсегда.
    — Конечно, не навсегда,— подтвердил Питер. Однако в глубине души он знал, что все может быть совсем не так, как думает Мейми. Он бы сказал ей об этом, если бы не боялся потерять ее. Ведь он очень этого боял­ся. Она ему так нравилась, что он не пред­ставлял уже своей жизни без нее. «Со време­нем она забудет свою маму и будет счастли­ва со мной»,— убеждал он себя и вел Мейми все дальше и дальше в Сад, мимоходом раз­давая наперстки.
    Девочка продолжала с волнением гово­рить о своей маме, даже в тот момент, когда увидела лодку Питера и была поражена ее красотой.
    — Понимаешь, Питер, я бы ни за что не согласилась пойти с тобой, если бы не была абсолютно уверена, что смогу вернуться к маме в любой момент, как только за­хочу. Ведь это так, не правда ли? Скажи мне!
    Он неуверенно подтвердил, что это так, но после этого он не смел больше смотреть ей в глаза.
    — Ты уверена, что твоя мама всегда бу­дет ждать тебя? — мрачно спросил он.
    — Как ты мог такое подумать, чтобы моя мама меня не ждала? — вспыхнув от возмущения, воскликнула Мейми.
    — А не будет ли перед тобой закрыта дверь? — хриплым голосом спросил Питер.
    — Дверь всегда-всегда будет откры­той,— ответила Мейми,— и мама будет ждать меня около нее. — Тогда садись в лодку, если ты так в этом уверена,— сказал Питер несколько рез­ковато и помог девочке войти в Дроздиное Гнездо.
    — Питер, почему ты не смотришь мне в глаза? — спросила она, взяв его за руку и стараясь заглянуть в его глаза.
    Он хотел избежать ее взгляда, стараясь оттолкнуть лодку от берега, но не смог. Что-то комом подступило к его горлу, и он, вы­скочив из лодки, с потерянным видом опус­тился на снег.
    Мейми приблизилась к нему.
    — Что с тобой, мой милый Питер? — спрашивала она, не понимая, что с ним про­изошло.
    — Ах, Мейми! — воскликнул горестно Питер.— С моей стороны было бы нечестно брать тебя с собой, не предупредив, ведь я-то знаю, что ты не сможешь вернуться до­мой! Твоя мама, как и моя...— тут комок снова подступил к его горлу,— ты не знаешь их так, как знаю я.
    Омраченный, он рассказал ей печальную историю о том, как однажды он нашел дома закрытое окно. Мейми слушала его, затаив дыхание.
    — Но моя мама,— возразила она,— моя мама не может...
    — Да, и твоя тоже,— прервал ее Пи­тер.— Мамы все одинаковы. Может быть, она уже подыскивает себе нового ребеночка.
    Мейми ужаснулась от этой мысли.
    — Нет, я не верю тебе, этого не может быть! Просто твоя мама осталась одна, когда ты улетел, а у моей есть Тони, и, конечно же, ей одного его хватит! — Ах, если бы ты видела письма, кото­рые Соломон получает от женщин, уже имеющих шестерых детей,— с горечью про­изнес Питер.
    Вдруг они услышали скрип ворот во всех концах Сада. Это наступил Час Открытия Ворот. Питер Пэн, испуганно посмотрев во­круг, спешно прыгнул в лодку. Он понял, что Мейми не останется с ним, и изо всех сил старался не заплакать. Зато девочка рыдала в полный голос.
    — Может, я уже опоздала? — с отчая­нием говорила она сквозь слезы.— Питер, а вдруг она уже нашла кого-нибудь?
    Питеру показалось, будто она его позвала к себе, и он выпрыгнул из лодки на берег.
    — Сегодня вечером я приду сюда и буду тебя здесь ждать,— сказал он, прижимая ее к себе.— Ты, наверное, еще успеешь, если поспешишь, вернуться домой.
    Затем он запечатлел свой последний на­персток на ее алых губках и ладонями за­крыл лицо, чтобы не видеть, как она уходит от него.
    — Мой милый Питер! — прошептала ему девочка.
    — Моя милая Мейми,— прошептал в от­вет несчастный мальчик.
    Она бросилась в его объятия, как делают феи и эльфы на своих свадьбах, а потом по­спешно побежала от него. Вы бы только ви­дели, как она бежала.
    Вернувшись в Сад на следующий вечер, Питер нигде не нашел Мейми. Так он узнал, что она успела вовремя вернуться домой. Но еще долго теплилась у него надежда, что когда-нибудь она придет к нему. Когда он подплывал на лодке к Саду, ему часто ка­залось, что она стоит на берегу озера Серпен­тин, ожидая его. Но Мейми больше здесь не появилась. Она очень хотела к нему вер­нуться, но боялась, что, увидев своего люби­мого Питера снова, не сможет вовремя от него уйти. Да и няня теперь ни на шаг не отступала от нее. Однако Мейми часто с лю­бовью вспоминала Питера Пэна и даже свя­зала ему подхватку для чайника. Однажды она сидела дома, раздумывая, какой бы по­дарок сделать ему на пасху, когда ее мама вдруг мечтательно произнесла:
    — Подарила бы ты ему козла. Это будет самый нужный ему подарок.
    — Да, и он сможет на нем кататься и одновременно играть на дудочке! — востор­женно воскликнула Мейми.
    — Так почему бы тебе не подарить ему того твоего козла, которым ты по ночам пу­гаешь Тони? — спросила мама.
    — Но он ведь не настоящий,— ответила девочка.
    — Однако Тони считает его самым на­стоящим.
    — По правде говоря, мне он тоже иногда кажется очень настоящим,— призналась Мейми.— Но как же я смогу передать его Питеру?
    Мама знала один подходящий способ. На следующий вечер они втроем с Тони (ко­торый, в общем-то был славным мальчуга­ном, хотя до Мейми, конечно же, ему было далеко) пошли в Сад. Девочка одна вошла в кольцо фей, а ее мама, довольно сообрази­тельная женщина, начала задавать ей во­просы: — Ответь мне, дочка, не таясь, что подарить ты собралась? Мейми в ответ сказала:
    — Козла я Питеру дарю, оставлю здесь его, в Саду. Затем в их разговор вступил Тони:
    — Коль к Питеру он попадет, ко мне уж ночью не придет? Девочка ему ответила заклинанием:
    — Клянусь, что больше никогда не потревожит он тебя! Затем Мейми написала Питеру записку и положила ее в укромное местечко. В ней она рассказала о своем подарке и просила его уговорить фей превратить козла в настояще­го, чтобы на нем можно было ездить Питеру. Позже все так и вышло. Когда Питер нашел письмо, он обратился с просьбой к феям, а те запросто превратили ночного козла в на­стоящего. Вот каким образом у Питера ока­зался козел, на котором он и по сей день разъезжает по Саду, тихонько наигрывая на дудочке. Мейми сдержала свое обещание . и больше не пугала брата ночью козлом. Хотя, как я слышал, она придумала что-то новое. Пока она не выросла и не стала совсем взрослой, она все время приносила Питеру Пэну подарки и писала ему записки, в кото­рых объясняла, как с ними правильно играть. Ее примеру следуют и другие дети, которые тоже оставляют в подарок Питеру игрушки. Так, например, делает и Дэвид, для чего у нас с ним есть заветное местечко, которое, если вы очень захотите, мы вам мо­жем показать. Только предупреждаем, что об этом не надо говорить, если рядом с нами будет наш пес Портос. Ему очень нравятся игрушки, и если он сможет отыскать то за­ветное местечко, он обязательно утащит все подарки до единого, не оставит ничего.
    Спустя какое-то время Питер снова стал веселым и беззаботным; от прилива счастья он частенько спрыгивает с козла, ложится на траву и весело болтает ногами в воздухе. Хотя он и не забыл Мейми, но он совсем не тоскует о ней. Чаще у него всплывают в па­мяти те времена, когда он был человеческим ребенком. И он с особой добротой и любовью относится к ласточкам, которые прилетают на его остров, так как ласточки — это души умерших младенцев. Ласточки всегда строят гнезда под карнизами домов, в которых они когда-то жили будучи людьми, и даже пы­таются влететь в детскую комнату. Вот по­этому Питер Пэн больше, всех других птиц любит ласточек.
    Вы спросите, что же случилось с малень­ким домиком? Почти каждую ночь (это зна­чит каждую ночь, кроме той, когда устраи­вается бал) феи возводят маленький домик на тот случай, если кто-нибудь из детей за­блудится в Саду и останется там на ночь. Питер Пэн тогда как дозорный разъезжает на козле по Саду, отыскивая заблудивших­ся, и обнаружив кого-нибудь из малышей, переносит его в маленький домик. Когда ма­лыш просыпается, он выходит из домика, видит его и любуется его красотой. Ведь феи строят домик только потому, что он вы­ходит такой красивый. Совсем иная причина у Питера — он строит в память о Мейми, да еще потому, что он до сих пор все делает так, как, по его представлению, должны делать настоящие мальчики.

Конец повести.



Читайте "Питер Пэн и сказочный остров".